Император Пограничья 25 - Евгений И. Астахов

утроенной скоростью, и это означало, что Абсолют тоже заплатил за свой трюк немалую цену. Утешение дрянное, учитывая, сколько людей выскочили на мороз в одних рубашках, поверив, что их близкие ждут за стеной.

Додумать мысль я не успел, потому что земля под ногами дрогнула.

Толчок пришёл снизу, глухой и вязкий, словно под фундаментом ворочалось что-то огромное. Воинская связь полыхнула сразу из нескольких секторов.

Кладбище в юго-восточном квартале вскипело. Земля вспухла, пошла трещинами и разверзлась, выталкивая наружу целые тела, завёрнутые в истлевшие церемониальные одеяла, с расписанными лицами и расчёсанными волосами. Следом выбирались торсы без ног, загребающие себе дорогу на поверхность обрубками рук. Между ними щёлкали челюстями черепа, сращённые с корнями деревьев. Деревянные тотемные знаки, воткнутые у изголовья могил, вылетали из земли вместе с мертвецами, а глиняные чаши, трубки, табак и цветы, уложенные в могилы для помощи духу в пути, рассыпались под ногами поднявшихся трупов. Здесь хоронили по традициям оджибве и потаватоми: тело готовили, раскрашивали лицо, одевали в церемониальную одежду, заворачивали в одеяла. Огонь горел над могилой четыре ночи, провожая дух умершего. Теперь эти духи вернулись, и в них не осталось ничего человеческого.

Кладбищ в черте города было три. Все три поднялись одновременно.

Морги в подвале госпиталей исторгли из себя мертвецов. Тела, привезённые за последние сутки и не дождавшиеся сожжения, встали. Медсестра, дежурившая у холодильных камер, погибла первой: вчерашний пациент, которому она закрывала глаза, схватил её за горло пальцами, ещё не потерявшими тепла, и выпил её душу. Двое санитаров, поднявших шум, продержались чуть дольше. На крик выбежали целители с нижнего этажа и столкнулись в коридоре с тремя Трухляками в больничных рубашках, которые шли навстречу неровной спотыкающейся походкой.

Паника пожрала южный сектор за минуты. Люди увидели, как их вчерашние товарищи, соседи и пациенты идут на них с пустыми кратерами глазниц. Один из поднявшихся был сержантом, которого знал весь сектор, и его мёртвые связки выдавливали булькающие звуки, отдалённо напоминавшие имя жены. Она стояла в толпе за баррикадой и смотрела, как её мужа расстреливают в упор.

До этого момента только человек, убитый Бездушным, чью душу выпили при поглощении, поднимался мёртвым. Абсолют переписал правила. Он поднял всех мертвецов, всех, кто лежал в земле или на стеллажах морга, независимо от причины смерти. Старые погребения, свежие трупы, фрагменты тел. Направленный Зов, пробивший защиту Маяка, добрался до каждой мёртвой клетки в радиусе действия, и этого не предвидел никто, потому что раньше такого не случалось. Бездушными становились лишь те, кто потерял свою душу в результате прямого контакта. Абсолют обходился без этой формальности.

С восставшими мертвецами бились до рассвета. Брошенные на юго-восточный квартал, рыцари Дитриха зачищали кладбище систематично: выстраивались клином, плазменные лезвия маршала прорезали толпу мертвецов, а за ним шли братья с мечами и секирами, добивая то, что шевелилось. Мои гвардейцы работали на северном участке, где Трухляки из второго кладбища проникли в жилые кварталы. Продвигаясь от дома к дому, Федот и его люди выковыривали мертвецов из подвалов, чуланов и лестничных клеток. Некоторых приходилось буквально выдирать из углов: поднявшиеся фрагменты тел, торсы и руки, забивались в щели и хватали за ноги каждого, кто проходил мимо. В эту ночь рыцари и гвардейцы показали, почему они считались гордостью Угрюма: ни один не дрогнул, ни один не замешкался, даже когда приходилось рубить тело солдата, который полчаса назад шутил с ними в столовой.

Больничный морг зачистили бойцы Бьёрна Хольгерссона. Норвежский ярл действовал жёстко и без колебаний, хотя я ощущал через связь, как его передёргивало от необходимости рубить тела, которые он сам помогал нести на носилках прошлым вечером.

Рассвет застал нас всех в штабе. Потери за ночь составили шестьдесят три погибших, из них сорок семь гражданских. Больше сотни раненых. Количество уничтоженных восставших мертвецов перевалило за восемь сотен, и значительная часть из них оказались древними захоронениями столетней давности.

Я собрал командиров секторов и объявил протокол, который вступал в силу немедленно. Каждый павший, не важно солдат, гражданский или ополченец, сжигается в течение пятнадцати минут после смерти без исключений, длительных церемоний и прощаний. Тело выносится на ближайшую площадку сожжения, обкладывается горючей смесью и поджигается. Если позволяет боевая обстановка, пепел собирается для передачи родственникам.

Генерал Дэвис кивнул мрачно. Мари-Луиз, стоявшая у стены с тёмными кругами под глазами, провела ладонью по лицу и повернулась к своим офицерам, чтобы продублировать приказ на французском.

Именно этот протокол, а не ночные атаки, голоса и мертвецы, ударит по моральному духу сильнее всего, и я это понимал. Человек может вынести бой, голод и холод. Когда человек не может попрощаться с другом, с которым утром пил кофе, а должен волочь его тело на костёр и стоять рядом, пока оно горит, это ломает надёжнее любой длительной осады. Я знал это и всё равно отдал приказ, потому что альтернативой были новые Трухляки в больничных рубашках

* * *

Стефан Пожарский вернулся с зачистки северного квартала, когда утреннее солнце уже поднялось над стенами и осветило город тусклым зимним светом, бессильным против колючего мороза, пробирающего до самых трусов. На куртке, выданной из армейского запаса Детройта, застыли бурые разводы, а на обветренных растрескавшихся руках чужая кровь смешалась с его собственной, уже затянувшейся розовой плёнкой.

Лазарет Мадам Ишикавы располагался в помещениях бывшего складского комплекса, переоборудованного под приёмное отделение для сортировки раненых после прибытия медиков из Сан-Франциско. Стефан не собирался заходить, направляясь в резиденцию за едой, чтобы позже сесть у крепостной стены и просидеть так до следующего вызова. Ноги сами свернули к дверям, может быть потому, что стон, донёсшийся из распахнутого окна второго этажа, напомнил звук, который он слышал, отражавшимся от стен подземных тоннелей. Когда-то так кричал он сам.

Внутри было ещё гаже, чем снаружи.

Коридоры первого этажа превратились в перевалочный пункт для тех, кто не поместился наверху. На каталках, матрасах и голом полу лежали вперемешку солдаты и гражданские, прислонившись к стенам. Женщина с перебинтованной головой баюкала на коленях заснувшего от усталости ребёнка лет четырёх, а рядом с ней пожилой мужчина в форме ополченца сидел на перевёрнутом ведре, прижимая к животу скомканное полотенце, пропитавшееся чем-то тёмным. Стефан прошёл мимо, стараясь не смотреть.

Горечь поднялась изнутри, знакомая и удушающая. Его регенерация была проклятием, а не даром. Двадцать с лишним лет на столе Маршана, где его резали, жгли, замораживали и травили, доказали одно: убить Стефана Пожарского практически невозможно.

Этим людям хватило бы крохи того, что он перенёс. Одной