Чудовища на Полынной улице - Софа Вернер

– Почему ты подошел ко мне так близко?! – не выдержал я и закричал. То ли от испуга, то ли от злости и на себя, и на него. – Ты стоял не здесь!

– Моя рука! Мне больно! – взвизгнул тот.

Нас тут же обступили со всех сторон. Кто-то из детей начал плакать. Я закатил глаза: «Да не вы же пострадали!»

– Успокойтесь! – громче, чем следовало, попросила тренер и подбежала к упавшему ученику. Я стоял рядом. Когда она посмотрела на меня, я прочитал в ее глазах осуждение. – Ниран, идите в медпункт за врачом! Какая разница, где он стоял? Нужно быть аккуратнее! Я же говорила, не машите руками!

Я стиснул зубы, чтобы подавить рвавшийся наружу вопрос: «А почему вы подошли ко мне так близко?» Все манеры отошли на второй, а то и третий план. Но скандалить я не хотел, поэтому поступил как просили – пошел в медпункт, стараясь не замечать смешки за спиной.

Как позже выяснилось, мальчик просто ударился. Его руку обработали мазью и сказали не напрягать несколько дней. Ничего серьезного, танцевальные способности не пострадали. Однако после того случая ко мне прилипло прозвище Громила. Возможно, в чем-то дети и были правы, но быть «тупоголовым громилой», «неуклюжим громилой», «орущим громилой» я никак не хотел. Оказавшись в младшем классе по танцам, я ожидал непонимания, насмешек, но не подобной жестокости. Стоило ошибиться мне, смеялись все. Если неправильно танцевал кто-то другой, этого даже не замечали.

– Сынок, а что ты хотел? Это дети, – сказала мама в один из вечеров. Ее тон был таким спокойным, будто издевались над незнакомым мальчишкой. Говоря, она продолжала прибираться на кухне.

– Это не дает им права быть жестокими! Почему им прощают то, за что порицают взрослых? Рост и годá ни о чем не говорят! – Ярость закипала во мне, словно вода, в которую постоянно вливается лава.

– Они беззащитны, они не могут за себя постоять.

– Беззащитны?! Посмотри, что они сделали!

Я вытащил из рюкзака национальную одежду – отцовскую одежду – и швырнул ее на стол.

– Посмотри!

Мама не издала ни звука, но ее руки задрожали. Я прекрасно знал, как она переживала, когда я начинал кричать и выходить из себя. Но вести себя иначе попросту не мог. Каждый день, проведенный в страхе за жизнь, ожесточал сердце все сильнее. Противостоять этому не получалось, как бы я ни пытался. Мне хотелось быть добрым и кротким, но вместо этого я становился злым и агрессивным.

Она ахнула, только когда расправила верхнюю одежду. Глаза сначала расширились от ужаса, а потом увлажнились. Да так быстро, будто готовились к этому с минуты моего прихода.

– Ах, Ниран! – воскликнула мама и заплакала, прижав к себе наряд, на спине которого было косо написано красной краской: «Громила». Чуть ниже – смеющаяся рожица. – Твой папа так любил этот костюм… Он надевал его каждый раз, когда хотел произвести на меня впечатление.

Ее боль и слезы смягчили мое сердце. Я начал сильно жалеть о своей несдержанности.

– Прости меня. – Я упал на колени и поклонился ей в ноги. – Прости.

– Что ты, мальчик мой, вставай.

Однако вместо того, чтобы попытаться поднять меня, мама присела рядом и обняла за плечи.

– Они не должны были так поступать с тобой, Ниран. Ты прав. Давай сменим школу?

Я не стал говорить ей, что уже думал об этом, ведь ни к чему утешительному не пришел. По правде говоря, основная проблема была не в детях, а во мне. Они издевались надо мной из-за того, что я давал повод. Неумеха.

«Поэтому нет никакой разницы, где учиться танцевать – в этой школе или другой», – в очередной раз пронеслась мысль. И зародилась идея – натренировать себя так, чтобы через несколько лет выкручивать руки с каменным выражением лица и молча.

Глава 4

Музыка – такая понятная и непостижимая одновременно. Когда папа был жив, она всегда звучала в нашем доме, приумножая свет и тепло. Столько любви в ней, столько нежности. С возрастом я начал забывать об этом и о том, какое волшебство создают инструменты, на которых играют в унисон. И только после того, как начал ходить на танцы, вновь погрузился в мир, влияющий на самую суть души.

Как и папа, я полюбил ранат эк. Стоило мне вне уроков включить на телефоне классическую музыку, созданную ксилофоном, и она сразу меняла мое настроение.

Вскоре я стал спокойнее, хотя это не означало, что я смирился с участью вечного неудачника. Просто начал смотреть на себя не с нежностью и желанием сберечь, а с требованием стать лучше. Я занимался танцами внеурочно и подолгу. И каждый раз – в лесу. Среди деревьев было проще сконцентрироваться, они не хихикали и не издевались. Порой я оставался там до поздней ночи. Первое время мама ругала меня за это, а вскоре прекратила, заметив, как я меняюсь. И не только внутренне, но и внешне. Я перестал хмуриться, и еле заметные морщины на лбу разгладились, перестал шарахаться от каждого звука и убиваться по несколько дней из-за очередного происшествия. Меня не расстраивали ни сложные варианты на контрольных, ни девушки, которые не подходили ко мне из-за слухов о проклятии.

Я всецело отдался искусству и самодисциплине. Прежде чем ложиться спать, держал руки в горячей воде, чтобы разогреть мышцы и сделать их эластичнее. Первое время даже приходилось ходить с ожогами. Но после нескольких волн волдырей кожа стала прочнее. На ночь я подвязывал руки так, чтобы ладони всегда были вывернуты, и это тоже приносило эффект. Я стал танцевать лучше.

В какой-то момент я даже перестал ждать от искусства что-то взамен. Подумал: возможно, духи уже мне помогают. Просто их помощь иная, не та, на которую я рассчитывал изначально. Я желал стать удачливым, а мне подарили упорство. Может быть, это и имел в виду монах, когда говорил про танцы? Пойти в храм и спросить напрямую я не решался. Хотел сначала чего-то добиться, а уже потом задавать вопросы.

В работе над собой прошло два года. До выпускных экзаменов и поступления в университет оставалось не так много времени. Я мечтал освоить профессию отца – стать защитником леса. Однажды поделился этими мыслями со своим тренером, и она обрадовалась так, что чуть не прослезилась. Тогда мы сидели вдвоем на полу в