Эхо отражений - Геннадий Борисович Марченко

— Нет, спасибо, мне в понедельник с утра на вокзал, не хочу проспать.

— Ну, как знаешь, а то, честно скажу, во всём подъезде выпить-то ин нес с кем, а пить в одиночестве грустно, иногда до такой степени, что хочется в петлю залезть.

Я про себя отметил, что Тренькин употребил вместо «парадной» слово «подъезд». А вслух сказал:

— Вы эти мысли из головы выбросьте, Эдмунд Андриянович. И вообще как-то завязывайте с выпивкой. Неужели в таком большом городе нечем больше заняться? Да хотя бы картины рисовать. Не только портреты туристов, но что-то более серьёзное. Виды Петербурга, например. Или вы больше портретист?

Тренькин несколько секунд внимательно меня разглядывал, словно увидел впервые, потом вдруг поманил за собой:

— Идём, кое-что покажу.

В его комнате царил, если можно так выразиться, творческий беспорядок. Пахло водкой и красками. Посреди комнаты стоял мольберт, на котором красовалась картина маслом. Полотно изображало Медного всадника, причём не анфас, а почти со спины, на фоне багрового закатного неба.

— Вот, — подошёл Эдмунд Андриянович к мольберту. — Год почти пишу, и никак не закончу. Чувствую — чего-то не хватает.

— А как по мне — всё на месте, — сказал я, задумчиво разглядывая холст.

— Ну ты внимательней посмотри, может быть, свежим, назамыленным глазом что-то подметишь…

Я сосредоточился на картине. И впрямь, если как следует приглядеться, казалось, что не хватает какой-то важной детали. Вот только какой… Нет, в этом вопросе я художник убыл не помощник, о чём честно и заявил. Тот грустно вздохнул, и мы попрощались. Тем более мне уже нужно было понемногу собираться на съёмки в парадную-ротонду, где меня за взятку в ту же тысячу рублей должен был радушно встретить сменщик Александра — консьерж Виктор.

До дома на углу Гороховой и набережной Фонтанки добрался с небольшим приключением. Навстречу попалась девчонка, выгуливавшая на поводке, но без намордника ротвейлера. Псина проявила в мой адрес немотивированную агрессию, она рванула в мою сторону с поводка, который девица сумела каким-то чудом удержать двумя руками, протащив за собой несколько метров упиравшуюся подошвами кроссовок в асфальт хозяйку. Если бы я не отпрянул — клыки твари впились бы в мою ногу. Беда прошла, можно сказать, в нескольких сантиметрах.

— Ой, извините, Линда вообще-то добрая, — оправдывалась девчонка, удерживая немного успокоившегося, но всё ещё рычавшего ротвейлера на натянутом поводке. — Не знаю, что на неё нашло.

— Вы бы на всякий случай намордник на неё надевали, — посоветовал я, чувствуя, как сердце готово вот-вот выскочить из груди. — А то и впрямь ваша Линда кого-нибудь покусает, потом по судам затаскают.

Наконец добрался до нужного дома. Консьерж Виктор оказался мужиком лет под пятьдесят, но таким же сговорчивым, как и его сменщик. Всё-таки тысячная купюра — она и в Петербурге кое-что да значит. А деньги я отобью. На мой канал уже заглядывали рекламодатели, и сейчас парочка местных на нём пиарится. С них я имею по пятёрке в месяц. Не фонтан, конечно, но по зарыбинским меркам и это деньги. Правда, налог теперь приходится платить, но там сущие копейки. На рутубе, кстати, тоже аудитория растёт и там со временем, уверен, тоже объявятся рекламодатели.

Конечно, никакие призраки за время съёмки сюжета не проявились. Но тут главное — нагнать страху и мистики, а с этим я вроде бы справился. Потом же ещё за кадром наложу свой голос и всякие посторонние, жутковатые шумы. Ой, слышали шорох? Да-да, и вот ещё странное постанывание.

Размышляя таким образом, в начале первого ночи я вернулся домой. Ну а что, теперь я мог называть это жилище с полным правом своим домом, пусть даже и не собирался здесь особо-то задерживаться. Всё-таки Зарыбинск — малая родина, и солнце там выглядывает почаще.

Я сходил в ванную, принял душ, после чего, позёвывая, рухнул на заблаговременно застеленный диван. Усталость вязла своё, меня сразу же окутала тьма, которой я отдался без малейшего сопротивления.

А проснулся от чувства, что на меня кто-то смотрит. Я открыл глаза, которые даже протирать спросонья не понадобилось — почему-то я видел всё чётко, словно успел умыться. Мертвенный свет полной луны просачивался сквозь оконное стекло, падая точно на поверхность зеркала, которая подрагивала мелкой рябью, как и прошлой ночью. А в воздухе вновь витал странно-манящий запах неизвестного парфюма. Ещё и портрет на фортепиано… Забыл я Марию Андреевну положить лицом вниз, снова смотрела будто прямо на меня.

На лбу выступила холодная испарина. Я протянул руку, взял смартфон. Твою ж мать, поспал всего сорок минут.

Я сел, чувствуя подошвами босых ног холод паркета. И этот холод проникал до самого сердца, словно покрывшегося ледяной коркой безотчётного ужаса.

Заставив себя встать, я на негнущихся ногах подошёл к зеркалу, остановившись от него на протяжении вытянутой руки. Рябь никуда не исчезла, она пугала и манила одновременно, при этом источая этот странный и влекущий запах. А в следующее мгновение произошло то, отчего волосы на моей голове зашевелились. И кажется, не только на голове, так как на поверхности зеркала начало проступать изображение. И уже несколько секунд спустя из тяжёлой, старинной рамы на меня смотрела бывшая хозяйка комнаты.

[1] Закон суров, но это закон — лат.

Глава 3

Это однозначно была она, та самая Мария Андреевна Росси с фотографии на пианино. То есть передо мной стояла женщина не старше сорока лет. Стояла, закутавшись в халат, с собранными в пучок на затылке волосами, и с торчавшей из старинного бронзового (во всяком случае, мне так показалось) подсвечника зажжённой свечой в руке, придававшей образу немного зловещий вид.

В моём горле что-то булькнуло, а тело словно бы окаменело. Я не мог шевельнуть даже пальцем. Наверное, то же самое испытывал несчастный Хома Брут, увидев вперед собой жуткого Вия. Правда, женщина выглядела вполне обыденно, на её губах даже застыло какое-то подобие улыбки, но мне от этого было не сильно легче.

А потом она вполне так приветливо помахала мне рукой, и я понял, что по мне плачет психушка. И дальше я сделал то, чего сам от себя не ожидал — помахал в ответ.

На лице её отразилось удовлетворение, она даже как будто попыталась мне что-то сказать, но, видимо, сообразив, что я её не слышу, сделала извиняющую гримасу, шагнула в сторону, почти исчезнув