Другая жизнь Ромы Гончарова 3 - Поток Нейтрино

— Москва так Москва, — подытожила Мавриди, дописывая строчку. — Адрес общежития пришлешь мне, я всем раздам.

— И мне, — сказал Пашка. — А в московское общежитие гостей пускают? Ну, если, допустим, курсант мореходки на каникулах приедет?

— Выясню, Паш. И сообщу первым же письмом. Но думаю, проблем с этим не будет. В крайнем случае спущу тебе пожарный шланг.

— А ты, Вить? — спросил вдруг Савченко. — Ты-то куда?

— А я в крановое, при порте, — лениво ответил Витек, разлегшись на песке поудобнее. — Осенью набор, батя уже все узнал. Отучусь, получу разряд — и на кран, а там посмотрим. Зато при своих делах и дома, а не в общежитии вашем на казенных харчах.

Сидевшая рядом с Черненко Кира ела арбуз и в разговор про Москву не встревала. Только раз, когда Гурьева завела по третьему кругу про лунный институт, спокойно сказала:

— Наташ, отстань от Ромки. Он умеет считать. Раз выбрал Москву — значит, оно того стоит.

И Гурьева, как ни странно, замолчала.

Потом я достал гитару, и мы начали петь — сначала по заявкам, потом что вспомнилось, потом просто так. Ни у кого из наших ребят голоса не было, кроме Гурьевой да Кравца с его буксирным басом, и запевала каждый раз она.

Между песнями Наташа вдруг вспомнила:

— Ромка, а ты новый альбом «Кино» слышал? На радио вторую неделю крутят!

— «Кино»? — Я перебрал в голове все, что помнил, и на всякий случай уточнил: — Это которые ленинградцы? Цой у них поет?

— Кто? — Гурьева наморщила лоб.

— Цой. Виктор.

— А-а, артист который! — обрадовалась она. — Скажешь тоже. Виктор Цой не поет, Цой в кино снимается про всякие восточные единоборства, комедии еще разные. Мы с мамой весной ходили, он там повара-кунг-фуиста играл. Растолстел, кстати, ужас просто.

— Темнота ты, Ром, — снисходительно добавил Стас Зайченко. — У «Кино» солист совсем другой, Рикошет, он же Саша Аксенов, его вся страна знает. Хотя постой… А ведь и правда, в начале, когда Леша Рыбин только создал «Кино», Цоя пробовали на солиста, но не сошлись. Офигеть, Гончаров, откуда такие познания?

— В «Ровеснике» вычитал, видимо, — выдал версию Витек.

Вот тебе и раз. Я сидел с гитарой на колене и улыбался, наверное, глупее некуда. Значит, группа есть, а знакомых мне песен у нее нет, и поет там кто-то совсем другой. А Цой жив. Снимается в комедиях, играет поваров, растолстел за эти годы. В моем мире на стенах писали, что он жив, и ведь не соврали. Просто миром ошиблись.

— Чего лыбишься? — подозрительно спросил Витек. — Знакомый, что ли?

— Да так… — Я прошелся по струнам. — Вспомнил одну песню. Старая, ленинградская, от одного человека слышал, что ее как раз Виктор Цой написал. Вы ее, скорее всего, не знаете.

— Это мы-то? — оскорбилась Гурьева. — Да я весь эфир наизусть знаю!

— Поспорим? — Я поймал знакомый бой, перебрал несколько простых аккордов и запел про вечернюю прогулку с восьмиклассницей, которую к десяти ждут дома: — Пустынной улицей вдвоем с тобой куда-то мы идем, и я курю, а ты конфеты ешь…

Дослушали молча, до последнего аккорда. Лера сидела, подперев щеку ладонью, и даже Черкасов на своем ящике повернул голову.

— Не слышала такую, — призналась Гурьева, когда я прижал струны. — Сыграй еще раз, а? Теперь подпевать буду.

— Погоди со словами… — сощурился Пашка. — Ромыч, а восьмиклассницу твою, часом, не Таськой зовут? Смотри, узнает, что ты про нее песни поешь, — покажет тебе провожания.

— Дурак ты, Паша, — сказала Лера. — Это же он про всех нас, девчонок, спел! Ну вспомните сами, как мы в восьмом… — Она покраснела и уставилась на свой арбузный ломоть.

Расходились в темноте, когда от пиршества остались одни корки, а Мавриди пересчитала адреса в тетради и объявила, что комплект полный и следующим летом она соберет всех на этом же месте.

— И только попробуйте не приехать! — пригрозила она.

По дороге через дюны Пашка с Витьком спорили, кто первым получит письмо от меня из Москвы, Кира шла впереди с девчонками, и я слышал, как она смеется. Хороший был вечер.

Дома в коридоре горел свет. Мать вышла навстречу с конвертом в руках, и по ее лицу я понял: что-то пришло.

— Тебе телеграмма, Ром. Казенная, из Новосибирска. Я расписалась, а вскрывать не стала. Чего им надо-то от тебя?

Я надорвал конверт. Телеграмма была отбита ровными строчками, и я прочитал ее вслух, от печати до печати:

«НОВОСИБИРСК. ГОНЧАРОВУ РОМАНУ ПЕТРОВИЧУ. ПЕРСОНАЛЬНЫЕ УСЛОВИЯ ПРЕДЛОЖЕНИЯ ОТ 6 АВГУСТА АННУЛИРОВАНЫ РЕШЕНИЕМ ПОПЕЧИТЕЛЬСКОГО СОВЕТА ЦЕЛЕВОГО НАБОРА ОТ 15 АВГУСТА В СВЯЗИ С ПЕРЕРАСПРЕДЕЛЕНИЕМ ЦЕЛЕВЫХ СРЕДСТВ. ПРАВО НА ЗАЧИСЛЕНИЕ НА ОСНОВАНИИ ПОДТВЕРЖДЕННОГО РЕЗУЛЬТАТА СОХРАНЯЕТСЯ. ПОЛИТЕХНИЧЕСКИЙ ИНСТИТУТ, КАНЦЕЛЯРИЯ ПОПЕЧИТЕЛЬСКОГО СОВЕТА».

— Это чего значит? — ахнула мать, так и стоявшая рядом и читавшая через плечо. — Ром, тебя что, отчислили? До сентября?

— Никто меня не отчислял, мам. Я же туда и не собирался, в Москву бланк отправил. — Я перечитал телеграмму, уже про себя. — Это Новосибирск забрал назад свои предложения: повышенную стипендию, часы в лаборатории, две поездки домой в год. Само место осталось, только оно мне без надобности.

— Подумаешь! — Таська в ночной рубашке уже висела на дверном косяке. — Жадины какие-то: сначала наобещали, потом забрали. Так вообще нельзя делать.

— Можно, Тась. Если очень попросят. Иди спать.

Я унес телеграмму к себе и сел на подоконник. За окном было темно и тихо, только у гаражей перекликались чьи-то голоса. Я разгладил бланк на колене и попробовал рассуждать спокойно, по порядку.

Формально совет в своем праве: в книжке предложений под льготами стояла строчка мелкими буквами «целевые условия могут быть изменены или отозваны до принятия предложения». Я ее тогда прочитал и не придал значения, потому что кто же отзывает то, чем сам заманивает. А оказывается, отзывают. Стоит только попросить нужным людям.

Шестого августа институт и политех наперебой сулили мне лабораторию и стипендию вдвое против обычной. В ночь с десятого на одиннадцатое я отказал Трубецким. Четырнадцатого отправил бланк в Москву — об этом знали почтамт, моя семья, Кира да Нина Ланская. Пятнадцатого совет вдруг перераспределил средства, причем не чьи-нибудь, а именно мои. В совпадения такой кучности я не верил еще в прошлой жизни.

Выходит, дело было не в том, куда я поеду. Ударили по ближайшему месту, до которого дотянулись: в лунной программе строить и возить должны машины Трубецких, значит, свои люди у Дома в Новосибирске найдутся. Пока это догадка, а догадки положено проверять — позвоню Гордееву и спрошу прямо.