Напряжение 1-7 - Владимир Алексеевич Ильин

замерла в выжидающей тишине. Лиц не разглядеть, но внимание ощущалось всей кожей. А еще — кроме него что-то давило на плечи, откусывало часть воздуха от дыхания и размывало пыль, подсвеченную прожекторами в воздухе.

«Защита», — пришла мысль одновременно с первым аккордом фортепиано.

Предложить Свете руку и дать ей простор в танце, не мешать. Я не умею танцевать — но она умеет за двоих!

Света выразительно посмотрела на меня. Ах да!

Из рук родилась одна Звездочка и сделала вокруг нас оборот. И еще одна, еще несколько — пока не замкнулся круг, двигаясь вслед за нами, продолжая композицию и завершая ее.

Из зала послышались жиденькие аплодисменты. Слишком тускло? А если сделать ярче?

Звездочки моргнули, вспыхнули, но тут же потухли до половины яркости — будто что-то вытягивало из них Силу. Но у меня ведь ее — океан!

А тут и партия скрипки вступила, и на душе сделалось пронзительно-радостно. И будто бы вновь начало дышаться полной грудью, и больше не тянуло плечи вниз невидимым грузом. И мир вне сцены стал совсем невидим в сиянии ярких точек.

Да и зачем на него смотреть — ведь любоваться Светланой гораздо интереснее. Вот для кого танец — не испытание, а счастье. Ее движение словно рождалось само, не требуя контроля и усилия. Вот она шагает, пропуская под подошвой линию круга, вот закручивается с закрытыми от удовольствия глазами, вот… Расстегивает тайный механизм, который должен потихоньку отматывать край платья, чтобы лезвие кольца его срезало! А кольца нет!

Справимся, главное, улыбаться и не подавать вида. Мерно звучит фортепиано, мурашками по коже отзываются маракасы, пронзительно вплетается в происходящее голос скрипки. Вьется ткань у ног, мелькает свет вокруг — и в этом свете на мгновение сверкает отрезанный кусочек фольгированного полотна. Получилось! — бьется в сердце, и тут же радость сменяется недовольством — в ярком свете полет крошечного фольгированного обрывка почти незаметен. Интересно, а можно сделать так, чтобы его заметили?

Свет — чуть тише. Чтобы было видно! И от круга отрывается крошечный разряд, ударяя в лоскут и поднимая его ввысь!

Я не контролирую это, я прошу у Звездочек, а им несложно. Так же, как и двигаться, чтобы наши ноги переступали через них.

Вновь обрывок ткани мелькнул в свете — и снова крошечный разряд от круга не дал ему упасть, со вспышкой откинул чуть дальше. И тут же — подхватил первый. А потом и еще один! И еще! Скоро треск стал заметен, и его пришлось вплетать в ритм музыки, выбивая вспышками паутины ритм молний. Целый океан искр вокруг нас! И счастливый смех Светы, который дороже всех аплодисментов в мире!

Последний аккорд воспринял уже с неким неудовольствием — эмоции затянули, радость переливала через край, хотелось двигаться дальше! Успокаивало одно — сразу после танца полет в деревню и вареники.

Мир вспыхнул искорками в последний раз. В глазах медленно исчезли радужные и световые разводы — надо только проморгаться потщательнее. Исполнили последний элемент на сегодня — поклон. И внимательно прислушались к аплодисментам. А их нет.

— Не понял? — протерев глаза кулаками, с изумлением обозрел пустой зал.

— А где все? — громко спросил удивленный Артем.

— Так это, — раздалось с другого края, возле самого выхода для гостей. — Эвакуация, стало быть.

— Какая еще эвакуация? — возмутился я. — Что случилось?

— И почему нас не предупредили? — в тон мне возмутился Артем. — Мы тут выступаем, а у них ЧП!

— Так это, стало быть, пробой высшего уровня защиты, стало быть… — откашлялся собеседник. — На сцене, стало быть. Вот всех и эвакуировали.

— А вы почему тут? — с сомнением поинтересовался я.

— А я из гардеробной, это самое… — хмыкнул он. — Я-то уйду, а если сопрет кто чего?

— Ясно, — задумчиво протянул я.

— Ребята, смотрите, — пересохшим от волнения голосом просипел Паша, показывая рукой ввысь.

И только после этого мы обратили внимание на трибуну судей, залитую светом.

— Семь, восемь, — не веря, сияя от счастья, шептал Федор вслух, — девять, десять…

Возле окон, размытые оптикой стекол, стояли арбитры. И, будто заметив наше внимание, демонстративно аплодировали.

— Одиннадцать? — словно не веря, с удивлением произнес брат.

За одиннадцатым стеклом не было никого. Пустая, сияющая светом комната. С бронестеклом, покрывшимся сеткой от чудовищных по силе ударов. Будто кто-то ломился изнутри.

— Одиннадцать, — с удивлением обвел нас взглядом Артем.

— Одиннадцать, — повторил за ним Паша.

— Одиннадцать…

— Ребята, вертолет! — нетерпеливо напомнила Света.

— А? — обернулся к ней капитан.

— Кто-то сломал защиту. И выжег все прожектора, — указала она жестом на отчего-то не светящиеся лампы. — И слегка подпалил экран за сценой, — последовал еще один жест в сторону желтоватого в коричневую крапинку полотна. — И…

— Ребята, вертолет! — подхватил я товарищей и повел к выходу.

Перед трехэтажным домом царила деятельная суета, созданная тремя десятками коробов и страшно недовольным стариком, таскающим их с кухни во двор.

— Еще никогда! Никогда в моей практике преподавателя! — доносились возгласы в те периоды, когда старик выныривал из дома, чтобы поставить очередную шикарно и волнующе благоухающую коробку на заранее подготовленную ткань. — Никогда в моей жизни!

Наверное, если пройти за ним внутрь дома, то можно узнать, что именно — «никогда», но Михаилу было слегка боязно. Оттого он наблюдал за происходящим с безопасного расстояния. Позади стратегически грамотно разместились дочери, с любопытством поглядывая из-за спины, и Брунгильда, успевшая вымахать до такого размера, что удерживать ее от «вкусного запаха» приходилось вдвоем.

«Интересно, какой она породы?» — мельком пролетело у Михаила в голове, но тут же было сметено очередным «никогда».

— Никогда в жизни у меня не было такого ученика! — поставив последнюю вынесенную коробку на другую, провозгласил старик. — Пропадает черте знает где! Возвращается с какой-то баб… бабушкой! Громит сцену! И что я слышу после всего этого?! «Пришлите тридцать этих замечательных шоколадных тортов?!»

Нет, Михаил понимал причину такой бури эмоций. Он, в принципе, и сам переживал за сыновей. И тоже давал свою оценку их поведению. Весьма, между прочим, строгую, особенно в связи с путешествиями без взрослых! Куда только Долгорукие смотрят! А князь?! А сами ребята?!

Но у него совершенно не укладывалось в голове, что их домоправитель, уже ставший практически незаменимым членом семьи, все-таки сделал эти торты. Сразу же! Все тридцать! Что как-то не очень вязалось с той волной гнева, что изливалась на всех доступных для окружающих звуковых волнах.

— За всю мою практику такого не было! — воскликнул старик вновь и требовательно посмотрел на дорогу, пока еще пустую.

— Может, я сам вас отвезу вместо такси? — робко предложил Михаил.

— Не надо