Фантастика 2026-117 - Елена Свободная

Я пошел к выходу, запоздало осознав, что продемонстрировал слабость, когда озвучил свою просьбу. Недопустимую слабость для того, кто хочет выжить на Играх. А еще я позорно провалил проверку, позволив эмоциям взять верх над разумом.

— Знаешь, почему большинство ариев не выживает на Играх? — вдруг спросил Гдовский, остановив меня у выхода.

Я замер, но не обернулся.

— Не потому, что они недостаточно сильны, или недостаточно умны, или недостаточно подготовлены, — продолжил он. — А потому, что они слишком быстро теряют себя. Становятся либо животными, дерущимися за кусок мяса, либо идеалистами, верящими, что можно изменить правила игры. И те, и другие обречены.

— А кто же выживает? — спросил я, все еще стоя к нему спиной.

— Те, кто находит баланс, — ответил Гдовский. — Те, кто помнят, что они люди, но не забывают, что в них живет зверь. Те, кто принимают правила игры, но играют по ним с умом. Те, у кого есть цель — настоящая цель, за которую можно умереть. И ради которой стоит жить.

Я обернулся. В глазах Гдовского проявилось нечто новое — не холодная оценка, не профессиональный интерес наставника, а простая человеческая эмпатия.

— У тебя есть такая цель, — уверенно произнес он, и это был не вопрос, а утверждение. — Держись за нее. Она поможет тебе не потеряться в этом аду.

Я кивнул, не найдя слов для ответа, и вышел из палатки.

Прохладный ночной воздух освежил разгоряченное лицо. Я глубоко вдохнул, попытавшись успокоиться. Руны на запястье все еще светились, но уже менее ярко — отголоски недавней вспышки гнева постепенно затухали.

Свят действительно ждал меня у входа в палатку, прислонившись к дереву с таким видом, будто готов был простоять так до утра. Увидев меня, он выпрямился и вопросительно поднял бровь.

— Выговор? Наказание? Еще один Поединок?

— Скорее совет, — ответил я, не вдаваясь в подробности.

Мы молча направились к нашей палатке. Между нами повисло молчание, какая-то неловкая недоговоренность. Обещание убить друг друга не способствовало дружеским отношениям, хотя мы оба тянулись к этой дружбе — как утопающие к соломинке.

Я думал о странном разговоре с Гдовским. Он ничего не знал о моей настоящей личности, или скрывал это знание. Но понял, что внутри меня негасимым пламенем пылает жажда мести. Мести за мою семью, за мой род, за всю ту боль, которую причинил мне Псковский.

Месть — это правильно, говорил я себе. Это справедливо. Око за око, кровь за кровь — древний закон, старый как сама человеческая цивилизация. Но была ли месть той настоящей целью, о которой говорил Гдовский? Той, которая поможет не потерять себя?

— Ты точно ничего рассказать не хочешь? — спросил Свят, когда мы подошли к палатке.

— Нет, я очень устал, — ответил я.

Это было правдой лишь отчасти. Я действительно устал — физически и морально. Но главное — я не знал, как много могу рассказать Святу. Доверие — роскошь на Играх Ариев. Роскошь, которая может стоить жизни.

Странное дело — мне хотелось доверять ему. Что-то в этом парне с глазами цвета еловой хвои располагало к откровенности. Может быть, его прямота. Может быть, чувство юмора. А может, просто то, что он был единственным Человеком рядом со мной. Таким же идеалистом, как я сам.

Я разделся и залез в спальный мешок. Свят устроился на соседнем месте. Его присутствие действовало на меня успокаивающе — в нем была какая-то надежность, словно он был якорем, удерживающим меня от того, чтобы сорваться в пучину безумия.

— Я не хотел бы оказаться с тобой на арене, — прошептал Свят, глядя в брезентовый потолок палатки.

— Я тоже, — честно ответил я.

Мы лежали в темноте, слушая ровное дыхание засыпающих товарищей. Каждый думал о своем, но, наверное, мысли у нас были похожие — о том, как быстро все изменилось вокруг, о том, как быстро меняемся мы сами, о том, что ждет нас завтра, и будет ли у нас вообще это «завтра».

Свят повернулся на бок, лицом ко мне.

— Две Руны — каково это?

Я задумался. Как описать ощущение, которое невозможно сравнить ни с чем известным ранее? Как объяснить другому то, что сам едва понимаешь?

— Это как… — я помолчал, подбирая слова. — Как если бы ты всю жизнь был слеп, а потом внезапно прозрел. И увидел, что мир не совсем такой, каким ты его себе представлял. Он ярче, сложнее, многограннее. И страшнее.

— А впереди еще двадцать две руны, — задумчиво произнес Свят.

— Давай спать, — предложил я. — Завтра будет тяжелый день…

Тверской кивнул и закрыл глаза. Через несколько минут его дыхание стало ровным и глубоким — как у человека, который привык засыпать быстро, едва голова коснется подушки.

Я же долго лежал с открытыми глазами, глядя в темноту. Мысли путались и наползали друг на друга, как волны во время шторма. О семье, о мести, о Псковском, о Святе, и о Рунах, пульсирующих на запястье.

В конце концов я погрузился в тревожный сон, полный кружащихся окровавленных мечей и светящихся золотом рун, которые преследовали меня, как стая голодных, хищных птиц. Во сне я бежал от них, но знал, что они все равно догонят — вопрос лишь в том, когда.

Глава 16

Магия Рун

Утренний рог протрубил так громко, что я подскочил прямо в спальном мешке, задев головой свод палатки. Сердце бешено забилось, а обостренные магией Рун рефлексы мгновенно привели тело в состояние полной боевой готовности.

— Подъем, мамкины рунники! — раздался зычный голос Гдовского снаружи. — На построение с оружием даю три минуты! Кто опоздает — тому Тварь в подмышку!

Рядом со мной с тихим стоном проснулся Свят.

— Единый, дай мне силы пережить утро, — пробормотал он, оглядываясь в поисках одежды. — Когда я обрету пятую руну, засуну этому удову музыканту этот удов рог в задницу!

Парни толкались, задевали друг друга и громко ругались, пытаясь одеться в тесном пространстве. А я чувствовал отстраненность. Будто наблюдал за происходящим через толщу воды — все видно, но звуки приглушены, а движения кажутся замедленными. Я сгреб одежду в охапку, вышел из палатки в чем мать родила, и спокойно оделся, глядя на серую громаду Крепости.

Через три минуты мы выстроились на