"Фантастика 2026-178". Компиляция. Книги 1-22 - Екатерина Насута

— Вроде наша земля, а немцы катаются как у себя дома! — возмущенно добавил Федька. — Сытые, нарядные — непорядок!

— Решили колонну какую-нибудь уничтожить, — снова взял слово я. — Петро место для засады высмотрел — в теснине.

— Грамотно залегли, а потом зубами скрипеть пришлось, — ухмыльнулся Калюжный. — Большую колонну с броней пропустить, против брони у нас ничего не было. Зато потом…

— Потом пара легковушек с мотоциклами и грузовиком, — влез Колька.

— Мягенькие, — веско заметил Федька.

— Ну и вдарили. Сперва — по водителям, — выдал свою реплику Хасанов.

— Фрицы и пикнуть не успели, — добавил Федька.

— Один успел, — поспорил Колька. — Очередь дал слепую, по кустам, Федьку зацепил. Я как услыхал — «а-а-а!» — так и обмер…

— Чего сразу обмер, — буркнул Федька с видом бывалого воина. — Орал, потому что больно. Навылет ведь, через всю руку прошла.

— Я к нему ползком, с пакетом, — частил Колька. — Кровищи! А он зубы стиснул и молчит. Перетянул я его…

— Колька молодец, — сказал я. — Не растерялся. А Федька своё первое ранение, как взрослый, принял. Боевое, не об колючку в учебке.

Федька сидел и сиял так, что хоть прикуривай. Военкор строчил, не поднимая головы, и я прямо видел, как из-под его пера выходит что-то вроде «Как и миллионы сверстников, Федор Лапин ушел на фронт добровольцем…».

— А мы покуда дорогу обчистили, — вступил Гурьев неторопливо, по-хозяйски. — Я по машинам прошёлся, кто шевелился — того успокоил. Без баловства, по-таёжному. А там — богатство. Колбаса кругами, кофе настоящий, мешок целый, шнапс, патроны, гранаты. Мы как мулы навьючились.

— Это Гурьев умеет, — хмыкнул Калюжный. — Где пожива — там он первый. Нюх.

— Нюх у меня охотничий, — не обиделся Гурьев. — Тем и живём.

Посмеялись, и я вернул разговор куда надо:

— С нами тогда еще политрук Мальцев и Степан были. Настоящие воины и идейные коммунисты. Они потом, когда немцы облавами нас душить начали, погибли. Очень нам их не хватало. Хорошо, что посмертно наградили — они заслужили.

У костра примолкли. Кто-то стянул шапку. Военкор перестал писать, поднял глаза.

— Заслужил, — тихо подтвердил Калюжный.

Помолчали, сколько положено. Потом я кивнул — дальше — и снял с разговора тяжесть:

— Ну а развязка вышла такая, что мы сами поверили не сразу.

— Это да, — оживился Колька. — Это самое интересное!

— Ночью я сел трофейные бумаги смотреть, — продолжил я. — Во время операции времени не было, поэтому отложил. Карты, документы, всякое. А там, в одном планшете, кожаном таком, с позолотой — удостоверение. Открываю, читаю — и не верю. Фон Манштейн. Генерал-фельдмаршал.

— Во! — не утерпел Калюжный. — А мы-то конвой щёлкнули как любой другой! Знать не знали, что Манштейновский! Едет фельдмаршал по своему тылу, спокойный, а тут — мы, голодранцы из-под земли.

— Так и вышло, — сказал я. — Не охотились мы на фельдмаршала. Партизанили как все. Под руку подвернулся.

Про голод, который нас и толкнул на подвиг, лучше умолчать — некрасиво в газете смотреться будет.

После рассказа началось фотографирование.

— Группу, группу давайте, — засуетился корреспондент, отступая с «лейкой». — Героя в середину, остальных вокруг. Тесней становитесь, товарищи, тесней.

Мои потянулись было в кадр, да на полпути застопорились. Журавлёв замялся, Лев и вовсе попятился, протирая очки.

— Командир, — вполголоса сказал Журавлёв. — Так нас же при том деле не было. Ни меня, ни Льва. Какие мы тебе «группа Манштейна»?

— В кадр, в кадр, — замахал на них корреспондент, не вникая. — Все были, все герои. Читателю не объяснишь, кто где стоял. Группа капитана Сидорина — значит, вся группа.

Лев глянул на меня с сомнением: дескать, врать-то нехорошо. Я махнул рукой — подходите.

— Становись, чего там. Группа — она и есть группа. Кто Манштейна валил, кто меня после прикрывал — один чёрт, свои. Лев, не родной, что ли? Иди сюда.

Лев крякнул, очки нацепил и полез в кадр. За ним — Журавлёв, ухмыляясь. А дальше пошла возня, какая всегда идёт, когда десяток мужиков пытаются красиво встать в кучу. Гнатюк (у этого сомнений о причастности не возникло, полез в кадр смело) с Гурьевым сцепились за место по правую руку от меня — оба здоровенные, оба норовили попасть поближе к Герою, пихались плечами, как пацаны.

— Двигай, лось, заслонил весь свет.

— Сам двигай, тебя в аккурат поперёк всей карточки.

Хасанов втиснулся с краю и руку с забинтованным пальцем держал за спиной — не хотел увечье на карточку. Колька лез в самую середину и сиял так, будто это его сейчас на всю армию пропечатают. А Федька, протиснулся откуда-то сбоку, пристроился с самого краешка, вытянулся в струнку и замер.

— Спокойно, товарищи, спокойно, — бубнил корреспондент из-под «лейки». — Не дышим. Снимаю.

Что-то щёлкнуло. Готово.

Карточка — штука долгая. Нас, может, уже и не станет, а она останется: все живые, тесной кучей, лыбимся в объектив. Как тогда, на Севастопольской карточке.

Боровой остался доволен.

— Вот это дело, — приговаривал он, потирая руки. — Это я понимаю. Через неделю, капитан, прочтёшь себя в газете. Вся армия прочтёт.

— Спасибо на добром слове, товарищ старший политрук.

Своих я попозже отозвал в сторонку — тех, кого газетчик записал в «группу Манштейна» задним числом. Сказал коротко, без нравоучений:

— Вы, мужики, на карточку не серчайте. Вы знаете, как было, и я знаю. А газета пусть пишет, как ей надо. Кому-то там, в окопе, эта брехня сил придаст. Значит, пускай.

— Да мы чего, — пожал плечами Журавлёв. — Мы понимаем. Просто чудно — в герои попал, а сам и не воевал в тот раз.

— Ничего, — сказал Лев рассудительно. — В следующий раз навоюем, чтоб карточка не врала.

Посмеялись.

* * *

Глубоким вечером мы заступили на наблюдательный пост. Я. Аман и Хасанов. Сидели за камнями над тропой, что вилась внизу, в распадке, и держали каждый свой сектор. Я — середину, Хасанов — правое крыло, Аман — левое, к скалам. Час сидели, другой. Холодно, скучно, пусто. Самая