"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

Астахов не пошевелился.

— Он ничего не знает, — сказал он.

— Он знает достаточно, чтобы это стало неудобно, — сказал человек. — И это, к слову, ваша работа, а не наша. Вы ему рассказали двадцать второго апреля, в кабинете, после того как отпустили Гладышева. Я говорю это не для того, чтобы вас уколоть. Я говорю, чтобы вы понимали, чем платят.

— Что вы хотите с ним сделать?

— Ничего, — сказал человек. — Пока — ничего. Он в учёте, и всё. Учёт — это не приговор, это учёт. У нас в городе в учёте сорок один человек, и тридцать восемь из них умрут в своих постелях.

— А третье?

Человек чуть склонил голову набок.

Это был тот самый жест — тот, которым наклоняла голову старуха у родника, и девочка в тёмной прихожей, и пересмешник на тропе, — и Астахов почувствовал, как у него встали дыбом волосы на предплечьях.

— Третье, — сказал человек. — Ваша сестра вернула медь девятого апреля. Здесь, у моста, в руки. Она сделала это правильно, честно и очень достойно, и я ей это сказал.

— И через два дня она погибла.

— Через два дня она погибла, — сказал человек.

— Вы?

— Нет.

Астахов молчал.

— Я вам сейчас скажу вещь, — проговорил человек, — и вы мне не поверите, а я не буду настаивать. Мне незачем вам врать, Михаил Сергеевич: если бы это сделали мы, я бы вам это сказал прямо, потому что это было бы в рамках учёта и мне не было бы стыдно.

— Тогда кто?

— Вот это, — сказал человек в пальто, — я и хотел бы знать сам.

Он в первый раз за весь разговор посмотрел не на Астахова, а мимо, в сторону города, и на лице у него на секунду появилось что-то, чего Астахов не смог назвать.

— Одиннадцатого апреля прошлого года в вашем городе у нас была назначена одна работа, — сказал он. — В другом месте, по другому человеку, и она не состоялась, потому что человек в тот вечер не вышел из дома. А ваша сестра, за которую было уплачено и с которой был закончен разговор, вошла в реку с моста без единого следа торможения.

Он снова стал ровным.

— У нас это называется «чужая запись», — сказал он. — За двести лет по нашему ведомству их было девять. Все девять — в семьях вроде вашей.

Астахов почувствовал, что у него замёрзли пальцы, хотя стояло тёплое майское утро.

— Вы предлагаете мне договор, — сказал он, — и одновременно говорите, что мою сестру убил кто-то, кого вы не знаете.

— Да, — сказал человек.

— Это плохое предложение.

— Это честное предложение, — сказал он. — Хорошее и честное — редко одно и то же, вы в вашей работе это знаете лучше меня.

Он застегнул пальто.

— Ответ мне не нужен ни сегодня, ни завтра, — сказал он. — Медь у вас. Пока она у вас, разговор идёт, и вас никто не трогает. Захотите закончить — вернёте в руки. Захотите согласиться — тоже найдёте, как сказать.

— А если я не сделаю ни того, ни другого?

— Тогда мы будем разговаривать долго, — сказал человек. — Я не тороплюсь. Я разговариваю с вашей семьёй сто девяносто лет.

Он пошёл по тропе к выходу.

Астахов смотрел ему вслед и заметил то, что видел из окна его мать в феврале девяносто восьмого: человек шёл по мягкой майской земле, по прошлогоднему листу и по глине после дождя, и за ним не оставалось следов.

— Постойте, — сказал Астахов.

Человек остановился.

— Кислицын, — сказал Астахов. — Фельдшер. Двести двенадцать лет.

— Я его помню.

— Оставьте его в покое.

Человек подумал.

— Он не в учёте, — сказал он. — Он никогда в нём не был. Я в восемьдесят девятом сказал ему сидеть тихо, потому что он мне понравился.

Он повернулся и пошёл дальше, и через десять шагов между стволами его уже не было — не исчез, а просто оказалось, что тропа пустая.

Астахов постоял ещё немного.

Потом сунул руки в карманы, потому что стало холодно.

В правом кармане лежали две монеты.

Он достал их и посмотрел на ладонь.

Обе были медные, обе со сточенным краем, обе одинаковые.

Одна была тёплая.

Вторая — холодная как лёд.

К матери он поехал в тот же день, ближе к вечеру.

Нина Егоровна была на балконе, пересаживала рассаду в ящики, и руки у неё были в земле по запястье.

— Я в мае всегда так, — сказала она. — Ты подожди, я домою.

Астахов сел на кухне и стал ждать.

Он приехал сказать ей про разговор в роще, и всю дорогу подбирал слова, и все они были плохие.

Мать вымыла руки, вытерла их и села напротив, и он рассказал.

Он говорил минут пятнадцать: про тропу, про пальто без шапки, про то, что человек шёл по мокрой глине и не оставлял следов, про условия, про Шмелёва в учёте.

Про девятое апреля и «чужую запись» он сказал в конце.

Нина Егоровна выслушала всё, не перебив ни разу.

Потом встала, налила себе воды, выпила полстакана и села обратно.

— Значит, не они, — сказала она.

— Он так сказал.

— Он не соврал, — сказала мать.

Астахов поднял голову.

— Ты его один раз видела из окна двадцать восемь лет назад.

— Я слышала его через стенку четыре часа, — сказала Нина Егоровна. — В феврале девяносто восьмого, у отца в доме. Я на кухне сидела с вами двумя, а они в горнице говорили, и дверь была тонкая.

Она посмотрела в стол.

— Он ни разу не повысил голос, — сказала она. — И он два раза сказал отцу «нет, это неправда» — про вещи, которые отцу было бы легче услышать. Такие люди не врут по мелочи, Миша. Им незачем, у них сила не в этом.

— Мам, он предложил мне то же, что деду.

— Я поняла.

— И ты сейчас скажешь: соглашайся.

Нина Егоровна долго молчала.

— Нет, — сказала она.

Астахов смотрел на неё.

— Я двадцать восемь лет считала, что отец сделал правильно, — сказала мать. — Я