"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

Он встал.

— Одно условие, — сказал он. — Ты мне больше не решаешь, что мне знать. Я взрослый мужик, у меня, между прочим, никого нет — ни жены, ни детей, ни кота, мне терять нечего вообще, я в этом смысле идеальный сотрудник. Понял?

— Понял.

— Ну и хорошо. — Шмелёв надел куртку. — А теперь пошли работать, потому что твою эту метку мы к делу не пришьём, а Гладышев ходит на свободе и через неделю уволится и уедет.

Прорыв дала не метка и не журналы.

Прорыв дала соседка Ветлицкой с восьмого этажа, семидесятилетняя Тамара Никитична, которую опрашивали дважды и оба раза получали «ничего не видела, ничего не слышала».

На третий раз к ней пошёл Радченко — просто потому, что был участковым и знал, что к таким надо ходить трижды.

Он вернулся через сорок минут.

— Михаил Сергеевич, — сказал он. — Она вспомнила.

— Что?

— У неё сын в Волоцке, она ему по воскресеньям звонит в двенадцать ночи, потому что дешевле. — Радченко листал блокнот. — Она в тот вечер разговаривала с ним с двадцати трёх сорока до полуночи. Стояла на балконе, потому что в комнате муж спит.

— И?

— И в двадцать три пятьдесят с небольшим она видела, как от подъезда отошёл человек. — Радченко поднял глаза. — Мужчина. И у неё зацепилось за глаз, потому что он был в белом.

Астахов положил ручку.

— В белом?

— Она сказала: «в белом сверху». — Радченко перевернул страницу. — Я её переспросил четыре раза. Она говорит: не куртка, не футболка. Как халат.

— Она может опознать?

— Нет. Восьмой этаж, ночь, фонарь один. — Радченко закрыл блокнот. — Но она уверена, что белое. Она говорит: я в темноте только белое и вижу, у меня катаракта.

Шмелёв уже листал распечатку.

— Мишань, — сказал он. — Гладышев в ту ночь по табелю не работал. Он в отгуле.

— Знаю.

— А кто на подстанции ходит в белом?

— На подстанции все ходят в синем, — сказал Астахов. — Форма скорой — синяя. Белые халаты — в стационаре и в приёмном покое.

Он взял со стола тетрадь в прозрачном пакете и открыл её на закладке — на записи от одиннадцатого марта.

«Кислицын опять не пошёл со мной в приёмный покой. Он туда не заходит. Никогда. Проверила по журналу: за четыре года ни разу».

Астахов очень долго смотрел на эту строчку.

— Костя, — сказал он. — Подними, кто из третьей подстанции в ту ночь сдавал больного в приёмный покой Второй городской.

— Зачем?

— Затем, что от Второй городской до Полевой, двадцать шесть — восемьсот метров, — сказал Астахов. — И затем, что человек, который вышел из её подъезда в белом халате, в этом халате туда и вернулся.

Глава 19. Тот, кто не заходит в приёмный покой

Больного во Вторую городскую в ту ночь сдавала шестая бригада.

Врач Ветлицкая, фельдшер Кислицын, водитель Гнатюк. Вызов принят в двадцать один сорок, пациент доставлен в приёмный покой в двадцать два восемнадцать, карта закрыта в двадцать два сорок. После этого бригада вернулась на подстанцию, и в двадцать три ноль-ноль Ветлицкая сдала смену на два часа раньше графика — по разрешению заведующей, потому что отработала лишние сутки на неделе.

— Она ушла домой в одиннадцать, — сказал Астахов. — А в одиннадцать пятьдесят две набрала сто три.

— Пятьдесят две минуты, — сказал Шмелёв. — Успела дойти, поставить чайник и открыть коробку конфет.

— И впустить.

— Гладышева?

— Гладышев в отгуле и в белом не ходит, — сказал Астахов. — В приёмном покое Второй городской в ту ночь дежурили одиннадцать человек. Все одиннадцать в белом.

Шмелёв взял список.

— Мишань, тут одиннадцать фамилий и ни одна из них не связана с ампулами.

— Значит, связана как-то иначе, — сказал Астахов.

Он взял свою куртку.

— Ты куда?

— В приёмный покой.

Второй городской больнице было сорок лет, и приёмный покой был устроен так, как устраивали в те годы: длинный коридор, окошко регистратуры, ряд стульев вдоль стены, двойные двери в смотровые.

Астахов прошёл его насквозь и остановился в середине.

Здесь было светло, шумно и людно даже в десять вечера. Пахло хлоркой и мокрой одеждой. У окошка стояла очередь из четырёх человек. За двойной дверью кто-то плакал, а кто-то громко объяснял, что не будет ждать.

Астахов стоял и смотрел.

Он простоял так минут двадцать, и на восемнадцатой минуте увидел.

Это было не лицо и не личина. Это было движение.

Санитар в белом халате вёз каталку от смотровой к лифту. На каталке лежала женщина лет шестидесяти, и она держалась за поручень так, как держатся, когда очень больно и стыдно это показывать.

Санитар вёз каталку одной рукой. Вторую он положил ей на плечо — небрежно, мимоходом, как кладут руку, чтобы придержать.

И боль ушла.

Астахов увидел это ясно, как видят, когда с плиты снимают кипящую кастрюлю: у женщины разжались пальцы, отпустило лицо, и она вдруг стала просто пожилой женщиной на каталке, а не тем, чем была секунду назад.

Санитар довёз её до лифта, нажал кнопку и отошёл.

И на четыре секунды — Астахов считал — с ним стало что-то.

Он не изменился в лице. Он остановился у стены, положил ладонь на кафель и постоял, чуть наклонив голову набок.

Потом выпрямился и пошёл дальше.

Астахов подошёл к регистратуре.

— Кто этот санитар?

— Который? — Регистратор посмотрела через стекло. — А, это не наш. Это со скорой мужчина, он иногда помогает, когда завал. Кислицын, кажется.

— Он часто помогает?

— Да он тут всё время, — сказала регистратор. — Между вызовами забежит, каталку отвезёт, старушку доведёт. Хороший мужик. У нас его санитарки любят, он им спины трёт.

Кислицын вышел на крыльцо через час, когда бригада уехала на вызов без него, и Астахов ждал его у ограды.

— Вы знали, что я приду, — сказал Астахов.

— Знал, — сказал Кислицын. — Вы в тот раз три раза посмотрели на кран.

Он спустился по ступенькам и остановился, засунув