"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

не собирался применять. Никакой подготовки. Никакой аккуратности. После этого он не обыскал квартиру, не забрал её тетрадь, которая лежала на столе и в которой, как я понимаю, всё написано, не унёс телефон, по которому она вызвала помощь. Он даже дверь за собой захлопнул, а не прикрыл.

— Он вымыл ложки, — сказал Астахов.

— Вот именно, — сказал Гринько. — Он вымыл ложки. Знаете, кто моет ложки? Не убийца. Ложки моет человек, который двадцать минут не может сообразить, что ему делать, и хватается за то, что руки умеют.

Он надел очки.

— Это сделал свой, — сказал он. — Растерянный, испуганный, из её же круга. Не организация, Астахов. Не система. Не «те, кто умеет». Обыкновенный сослуживец, у которого что-то было на кону.

Астахов сидел, глядя в заключение.

Он девять дней ходил по дворам и снимал столбы. Он два вечера перечитывал дедовы тетради за девяносто восьмой год. Он потерял пять суток, и, что было хуже, он потерял их с уверенностью человека, который наконец-то знает больше остальных.

— Аркадий Львович, — сказал он. — Спасибо.

— Не благодарите. — Гринько махнул рукой. — Я вам это говорю, потому что вы за полгода стали видеть слишком много редкого. А редкое, майор, потому и редкое, что его мало. В нашем деле в девяти случаях из десяти всё скучно: деньги, ревность, спьяну и по глупости. И если вы это забудете, вы станете плохим сыщиком — а вы, к сожалению, хороший.

Астахов встал.

У двери он остановился.

— А десятый случай?

Гринько посмотрел на него поверх очков.

— А в десятом случае, — сказал он, — я пишу «механизм достоверно не установлен» и иду домой. Идите работать.

Гладышева Игоря Львовича вызвали в отдел в понедельник.

Он пришёл в свитере, с папкой, и сразу стало ясно, что это тот же тип, что Дорош в феврале, только чище: человек, который заранее продумал, как будет выглядеть.

— Игорь Львович, вы выдаёте укладки бригадам.

— Я, и ещё три человека по графику.

— За полгода по вашей подстанции расхождение в сорок одну ампулу.

— Такое возможно, — сказал Гладышев спокойно. — У нас списание ведётся вручную. Бригада вернулась в четыре утра, врач заполняет карту после смены, по памяти. Ошибки бывают.

— Сорок одна ошибка?

— За полгода при сорока вызовах в сутки? — Он пожал плечами. — Это меньше процента.

Он был готов, он отвечал ровно, и Астахов понял, что через час придётся его отпустить.

— Где вы были в ночь с воскресенья на понедельник?

— Дома. С женой.

— Кто ещё подтвердит?

— Никто, — сказал Гладышев. — Я в это время сплю.

Его отпустили в семнадцать сорок.

Шмелёв смотрел ему вслед из окна.

— Мишань, он врёт.

— Врёт.

— И у нас на него ничего.

— Пока ничего.

Шмелёв отошёл от окна и сел на подоконник.

— Я тебя сейчас спрошу один раз, — сказал он. — И ты мне ответишь или скажешь «нет», но не будешь врать. Договорились?

— Договорились.

— Ты девять дней ходил по дворам и фотографировал столбы. — Шмелёв говорил спокойно, и это было хуже крика. — Ты снял восемнадцать столбов, я видел твою галерею, ты у меня зарядку просил. Ты искал что-то конкретное. Что?

Астахов молчал.

За окном стоял апрель, третий час дня, и на подоконнике лежала мёртвая муха, проснувшаяся не вовремя.

— Метку, — сказал он.

— Чью?

— Тех, кто убил Настю.

Шмелёв очень медленно слез с подоконника.

— Так, — сказал он. — Сядь.

— Костя.

— Сядь, я сказал. Я двенадцать лет в розыске, и я знаю, что дальше будет: ты сейчас скажешь два предложения и замолчишь, а я потом полгода буду думать. — Он придвинул стул и сел напротив. — Не в этот раз. Рассказывай подряд.

И Астахов рассказал.

Он рассказал ему про закрытую структуру, очень старую, которая существует в стране не первое столетие и о которой не написано ни в одном источнике, потому что она не оставляет источников. Про то, что эта структура ведёт учёт определённой категории людей и время от времени вычёркивает тех, кто в этот учёт попал. Про то, что попадание в учёт помечается меткой — три насечки на дереве, на столбе, на косяке — и что метку ставят не для жертвы, а для своих, чтобы знать: место посчитано.

Он рассказал про деда, который в феврале девяносто восьмого принимал у себя дома человека в пальто и подписал с ним договор о невмешательстве, потому что у него была дочь с двумя детьми. Про дядю Витю, который договор нарушил и разбился на сухой трассе в двухтысячном первом. Про Настю, которая нашла в кармане медную заготовку и через две недели после того, как вернула её, пробила ограждение Северного моста, не тормозя.

Про запрос по камерам моста, который Шмелёв делал дважды и дважды получил один и тот же ответ слово в слово.

Он говорил минут двадцать.

Он не сказал ни одного слова про личины, про подменных, про студёную и про то, что видит с апреля прошлого года.

Шмелёв слушал, не перебивая. Он один раз встал, налил себе воды из графина, который стоял в кабинете с прошлого лета и в который никто не наливал воду, посмотрел на пустой графин, сел обратно.

— Мишань, — сказал он, когда Астахов замолчал. — Ты понимаешь, как это звучит?

— Понимаю.

— Как чушь, — сказал Шмелёв. — Как полная, стопроцентная чушь, за которую тебя надо отвести к психиатру и потом сдать оружие.

— Да.

— И при этом. — Шмелёв поднял палец. — При этом я своими руками отправил два запроса и своими глазами прочитал два одинаковых ответа. И при этом у нас с тобой за полгода два дела, где раскрытие есть, а объяснения нет. И при этом я в декабре сидел ночью во дворе на Мебельщиков и не спросил зачем.

Он потёр лицо ладонями.

— Значит, так, — сказал он. — Я тебе не верю. Я тебе честно говорю: не верю. Но я в этом теперь стою, и вот с этого места давай подробно.

— Костя.

— Не «Костя», — сказал Шмелёв. — Ты меня четыре месяца берёг. Я тебе за это ни разу спасибо не сказал и сейчас не скажу,