"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

Ветлицкий закурил, не спрашивая.

— Мы шесть лет как разошлись, — сказал он. — Но созванивались. По-человечески, без этого всего.

— И?

— И она мне в феврале позвонила. — Он затянулся. — В одиннадцать вечера, чего сроду не делала. Спросила, помню ли я тётю Валю.

— Кого?

— Её тётку по матери, — сказал Ветлицкий. — Валентина Аркадьевна, она умерла в шестнадцатом году. Странная была старуха, жила в Слободе, всю жизнь одна. Мы к ней ездили раза три, и Оксана каждый раз потом два дня ходила чёрная.

— Почему?

— Тётка ей говорила всякое. — Он пожал плечами. — Что в роду у них через одного «глазастые». Что мать её, Оксанина то есть, тоже была глазастая, но замолчала и умерла молодой. Оксана этого терпеть не могла, у неё от этих разговоров волосы дыбом.

Астахов стоял очень спокойно.

— И что она спросила в феврале?

— Спросила, не осталось ли у меня тёткиных бумаг, — сказал Ветлицкий. — Я говорю: каких бумаг, Оксан, семь лет прошло, там квартиру давно продали. А она говорит: жаль. И всё.

Он бросил сигарету и растёр каблуком.

— Знаете, что самое поганое? — сказал он. — Я тогда положил трубку и подумал: вот, началось. Как у тётки. Я про себя решил, что у неё это по наследству, и что надо бы съездить, посмотреть, может, к врачу отвести.

— И не съездили.

— И не съездил, — сказал Роман Ветлицкий. — Я в марте два раза собирался. Работа, знаете.

Он посмотрел на дверь морга, за которой стояли люди в синей форме.

— Вы её найдите, — сказал он. — Того, кто.

— Найдём.

— Вы это всем говорите.

— Не всем, — сказал Астахов.

Мохова Валерия Степановича взяли в отработку в тот же день, и он оказался ровно таким, каким выглядел по бумагам.

Пятьдесят четыре года, вахтовик, вспыльчивый, с тремя жалобами, из которых одна — на Ветлицкую.

— Она мать не спасла! — сказал он с порога, ещё до вопросов. — Приехали через сорок минут, а надо было через десять!

— Через двадцать одну, — сказал Шмелёв, глядя в карту вызова. — Двадцать одна минута, Валерий Степанович. Норма по городу — двадцать.

— Всё равно поздно!

— Это правда, — сказал Астахов. — Иногда поздно даже когда вовремя.

Мохов задохнулся и сел.

Он ругался ещё минут пять, а потом сдулся и стал говорить про мать: что ей было семьдесят девять, что она болела четыре года и что он в тот вечер был на смене и приехал уже к утру.

— Где вы были в ночь с воскресенья на понедельник?

— В Ключах, — сказал Мохов. — На вахте. Я туда в четверг заехал, в пятницу заступил.

Проверили. Табель, пропуск, две камеры.

Он не мог быть на Полевой.

— Ну вот, — сказал Шмелёв, когда Мохов ушёл. — Один минус. Мишань, у меня к тебе вопрос, только не убивай.

— Спрашивай.

— Ты этой ночью тетрадь читал два часа. — Шмелёв смотрел прямо. — Я стоял у окна и видел. Ты сидел за её столом и читал, а потом сфотографировал одну страницу и убрал тетрадь.

— Читал.

— Что там?

— Там записи по вызовам, — сказал Астахов. — И записи личные. Она полгода вела дневник, потому что у неё было ощущение, что она сходит с ума.

— И?

— И она не сходила, — сказал Астахов. — Она просто очень много работала и очень мало спала.

Шмелёв смотрел на него ещё три секунды.

— Ага, — сказал он. — Хорошо.

Он взял свою куртку и пошёл к двери, и уже у двери сказал, не оборачиваясь:

— Знаешь, ты в марте на кладбище попросил у меня до весны. Я согласился.

— Помню.

— Так вот, — сказал Шмелёв. — На реке лёд уже вторые сутки идёт. Я тебе это просто сообщаю как коллега.

Кислицын Аркадий Матвеевич, фельдшер выездной бригады, вернулся с вызова в тринадцать сорок.

Ему было на вид лет пятьдесят: сухой, невысокий, с короткими седыми волосами и очень спокойными руками. Он снял куртку, вымыл руки до локтей, вытер их бумажным полотенцем и только потом сел напротив.

— Спрашивайте, — сказал он.

— Аркадий Матвеевич, вы четыре года работали с Ветлицкой.

— Четыре года и два месяца.

— Расскажите про неё.

— Она умела разговаривать с испуганными, — сказал Кислицын. — Это редко. Врача учат лечить, а разговаривать не учат, это либо есть, либо нет. У неё было.

Он говорил ровно, чуть медленнее обычного человека, и Астахов слушал не слова, а именно эту медленность.

— Когда вы видели её в последний раз?

— В субботу. Сдали смену в восемь утра, разошлись.

— Она вам ничего не говорила?

— Говорила, — сказал Кислицын. — Она сказала: Аркаша, я в понедельник сделаю одну глупость, и если она получится, я тебе расскажу.

— Что за глупость?

— Не сказала.

Астахов положил на стол копию страницы — той самой, за четырнадцатое февраля.

— «Спросить у К.». Это вы?

Кислицын прочитал.

— Я, — сказал он.

— Она спросила?

— Спросила.

— Что вы ответили?

Фельдшер помолчал.

— Я ответил, что маркировка бывает разной, потому что закупки идут разными партиями, — сказал он. — И что если ей кажется, что что-то не так, надо писать служебную записку заведующей в тот же день.

— Она написала?

— Нет.

— Почему?

— Потому что я её отговорил, — сказал Кислицын.

В кабинете стало тихо.

— Объясните, — сказал Астахов.

— Я сказал ей: Оксана, ты сейчас в таком состоянии, что тебе всюду видится неправильное. — Фельдшер смотрел на свои руки, лежащие на столе. — Она полгода ходила и записывала в тетрадку то, чего не могло быть. Я это знал. И когда она пришла ко мне с ампулами, я подумал, что это то же самое.

— А это было не то же самое.

— Это было другое, — сказал Кислицын. — И я это тоже понял. Через день.

— Почему вы тогда сами не написали?

Он поднял глаза.

У него были обыкновенные серые глаза сорока-пятидесятилетнего мужчины,