"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

— А чего вы меня-то позвали? — спросил Пал Палыч.

— Потому что вы придёте, — сказал Астахов.

Табличку сделали с номером и датой.

Шмелёв стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на мёрзлую землю.

— Мишань.

— Да.

— Я хочу тебе одну вещь сказать, и ты меня не перебивай. — Шмелёв не поворачивался. — Я в декабре запросил камеры с моста. Мне ответили ерунду, и я тебе показал, а ты сказал: убери. Я убрал.

— Костя.

— Не перебивай. — Он всё-таки повернулся. — В феврале я запросил ещё раз. Через другой отдел, по другому поводу, и мне пришёл тот же ответ слово в слово. Тот же самый, понимаешь? Не похожий. Тот же. С теми же камерами и теми же работами, которых не было.

Астахов молчал.

— Я не знаю, во что ты влез, — сказал Шмелёв. — Я тебя не спрашиваю уже четыре месяца, и мне это, если честно, поперёк горла. Я тебе одно скажу: я в этом деле тоже уже стою. Не потому, что ты меня позвал. Потому что я сам запросил, и меня теперь тоже кто-то посчитал.

Он натянул шапку.

— Так что ты не думай, что ты меня бережёшь, — сказал он. — Ты просто молчишь. Это разные вещи, Мишань.

Он пошёл к машине.

— Костя, — сказал Астахов.

Шмелёв остановился.

— Весной, — сказал Астахов. — Дай мне до весны.

Шмелёв постоял, глядя в сторону.

— Ладно, — сказал он. — До весны.

К Ильчукам Астахов приехал вечером четвёртого марта, когда с крыш первый раз за зиму капало.

Ильчук открыл сам.

— Марина с Ксюшей у сестры, — сказал он. — До воскресенья.

— Я знаю. Я звонил.

Ильчук отступил, пропуская его.

Они сели на кухне. Ильчук поставил чайник, достал две кружки, и всё это было ровно так же, как в прошлый раз, и всё-таки не так же.

— Вы похоронили его, — сказал он.

— Похоронил.

— Спасибо.

— Не мне, — сказал Астахов. — Я в этом никак не участвовал по-хорошему. Я его два месяца не искал, а когда нашёл, он уже лежал в снегу.

Ильчук налил чай.

— Я знаю, кто вы, — сказал он.

— Да?

— Не по имени. — Он поставил чайник. — Мне про таких говорили. Что есть люди, которые смотрят и решают. И что таким лучше не попадаться, потому что у них книга.

— И что вы про эту книгу знаете?

— Что там про каждого написано одно слово, — сказал Ильчук.

Астахов положил руки на стол.

— Про вас написано «опасен при условии», — сказал он.

— Какое условие?

— Пока жив тот, с кого вы списаны.

Ильчук сидел очень прямо и смотрел в кружку, и Астахов увидел, что он это уже знает — знает недели три, с того самого дня, как ему сказали про тело в промзоне.

— Я это чувствую, — сказал Ильчук наконец.

— Как?

— Как будто из комнаты убрали свет и я хожу по памяти. — Он поднял глаза. — Я пятнадцать лет смотрел на него. Я знал, как он ставит ботинки, как он берёт кружку, как он злится, за что он злится. Я всё это знал, и я делал наоборот, и получалось хорошо. Я знал, каким надо быть, потому что был он.

— А теперь?

— А теперь я не знаю, — сказал Ильчук. — Я в понедельник накричал на Ксюшу. Первый раз. За грязную чашку. Я потом три часа сидел и разбирал, почему я это сделал, и не разобрал.

В кухне капал кран.

— Что вы будете делать? — спросил Астахов.

— А что я могу?

— Уйти.

Ильчук горько усмехнулся.

— Куда? Я не он. Я вообще никто, у меня нет ничего, кроме его паспорта. — Он обвёл кухню взглядом. — И потом. Марина в декабре первый раз за пятнадцать лет заснула раньше полуночи. Ксюша в феврале привела подругу домой. Она восемь лет никого не приводила, вы понимаете? Восемь лет ей было стыдно.

— Я понимаю.

— И вы всё равно решаете.

— Решаю, — сказал Астахов.

Ильчук поставил кружку.

— Тогда решайте, — сказал он спокойно. — Я вам мешать не буду. Я только попрошу: не здесь. Пусть они думают, что я ушёл.

Астахов молчал долго.

За окном оттаивало, капало, где-то во дворе стучали лопатой по льду.

— Условие, — сказал он наконец, — не «убить». Условие — «решать и не откладывать». Это разные вещи, и в моей семье их двести лет путали.

— И что это значит?

— Это значит, что я приду через неделю, — сказал Астахов. — А потом ещё через неделю. И буду ходить, пока не пойму. Если вы хоть раз поднимете на них голос так, как поднимал он, — я решу в тот же день.

Ильчук смотрел на него.

— Вы будете за мной ходить, — сказал он.

— Всю жизнь, — сказал Астахов. — Столько, сколько у нас с вами её есть.

— Это очень тяжело.

— Это тяжело, — согласился Астахов. — Но это честнее, чем не глядя.

Он встал и надел куртку.

В коридоре, у вешалки, он остановился.

На четвёртом крючке, крайнем, у самой двери, ничего не висело.

Куртка Ильчука висела на третьем.

Заключение генетической экспертизы пришло девятого марта, с опозданием в четыре дня, обыкновенным конвертом с областным штампом.

Астахов вскрыл его в кабинете, при Шмелёве.

«Установлено совпадение генетического профиля неустановленного лица (объект № 1) с генетическим профилем, полученным из образцов, изъятых при осмотре жилища по адресу: ул. Крамского, 18, кв. 62 (объект № 2). Вероятность случайного совпадения — менее одной десятимиллиардной».

Шмелёв прочитал через плечо.

— Ну и что мы с этим делаем? — спросил он.

— Приобщаем.

— Мишань, это значит, что покойник и живой — один человек.

— Это значит, что зубная щётка из ванной и покойник — один человек, — сказал Астахов. — Больше это ничего не значит. Мы не брали образец у живого.

— А почему мы не брали образец у живого?

Астахов посмотрел на него.

— Потому что я его не назначил, — сказал он.

Шмелёв постоял, потом взял заключение, прочитал ещё раз, вложил в дело и