"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

— Понял, — сказал он. — Не понял, но подшил.

Марину Ильчук он встретил случайно, шестнадцатого марта, у супермаркета на Крамского.

Она стояла у входа с двумя пакетами и ждала, пока пройдёт снегоуборочная машина.

— Михаил Сергеевич.

— Марина Викторовна.

Она выглядела иначе. Не помолодела — выспалась; это разные вещи, и это было заметно за пять шагов.

— Вы его нашли? — спросила она. — Того, второго.

— Мы установили, что человек, найденный в промзоне, — неустановленное лицо, — сказал Астахов. — С документами вашего мужа. Документы были утрачены в декабре.

Марина смотрела на него.

— Вы сейчас говорите как бумага, — сказала она.

— Да.

— А по-человечески?

Астахов молчал.

Мимо прошла снегоуборочная, обдав их волной сырого снега, и Марина машинально отступила, прикрывая пакеты.

— Я в феврале перестала пить те таблетки, — сказала она. — Не потому, что вылечилась. Потому что поняла: я не хочу выяснять.

— Марина Викторовна.

— Нет, вы послушайте. — Она перехватила пакеты. — Я пятнадцать лет знала правду. Я каждый день точно знала, что мой муж — это мой муж, и что он придёт и что будет дальше. Вот это была правда, и я в ней жила, и у меня от этой правды дочь восемь лет никого домой не приводила.

Она посмотрела ему прямо в лицо.

— А теперь я не знаю. И у меня в доме тихо, Ксюша смеётся, и мне по утрам не страшно открывать глаза. — Она помолчала. — Скажите мне, что я плохая мать, и я пойду.

— Вы не плохая мать.

— Тогда скажите что-нибудь другое.

— Я буду рядом, — сказал Астахов.

Марина нахмурилась.

— В каком смысле?

— В прямом. — Он достал визитку и написал на обороте второй номер, домашний, который не давал никому. — Если что-нибудь изменится — что угодно, любая мелочь, хоть голос, хоть взгляд, — вы звоните мне в любое время суток. Не в дежурную часть. Мне.

Она взяла карточку и посмотрела на неё.

— Вы что-то знаете, — сказала она.

— Я знаю, что за вами теперь есть кому смотреть, — сказал Астахов. — Это всё, что я могу вам дать, и это меньше, чем вы заслуживаете.

Марина Ильчук положила визитку в карман.

— Знаете, — сказала она, — вы первый за всю зиму, кто не сказал мне, что я себя накрутила.

Она пошла к подъезду и на середине двора обернулась.

— Михаил Сергеевич! А вы сами-то спите?

— Плохо, — честно сказал Астахов.

— Ну хоть тут мы с вами одинаковые, — сказала она.

Вечером Астахов заехал на рынок.

Третий ряд был пустой. Стол Пашки стоял сложенный у стены, накрытый клеёнкой, и клеёнку прижимал кирпич.

— Уехал, — сказала женщина из ключевого ряда. — Вчера ещё. Съехал с комнаты, всё забрал.

— Сказал куда?

— Мне-то? — Она пожала плечами. — Сказал только: передайте брату, если придёт, что он сам себе выбрал.

— И всё?

— И вот ещё оставил.

Она достала из-под прилавка конверт.

Обычный, почтовый, без надписи.

Астахов открыл его в машине, при свете салона.

Внутри лежала фотография. Чёрно-белая, любительская, размером с ладонь, с истрёпанными углами.

Февраль, снег во дворе, забор — тот самый забор дома на Тополиной, 12, только доски новее. У калитки стоят четверо и смотрят в объектив: дед, Егор Кузьмич, в телогрейке; мать, Нина Егоровна, молодая, в платке, с двумя детьми — мальчик лет пяти держит её за руку, девочка на руках; и дядя Витя, широкий, в кепке.

А чуть в стороне, у самой калитки, стоит пятый.

Мужчина в пальто. Без шапки.

Астахов поднёс фотографию к самому свету и смотрел на неё, наверное, минуту.

Пальто было резкое. Пуговицы были резкие. Была видна даже строчка на воротнике.

Лицо было размытым пятном.

Он перевернул фотографию.

На обороте дедовым почерком, чернилами, было написано:

«21 февраля. Мировая».

И ниже, другим нажимом, будто много позже:

«Он не менялся. Спроси у матери, каким он был при прадеде».

Александр Фрост

Тёмная сторона Северодольска. Книга № 4: Вызов на себя

Глава 16. Вызов на себя

Вызов принял диспетчер Гулевич в двадцать три пятьдесят две.

— Скорая, слушаю.

В трубке было дыхание.

— Скорая, говорите. Что случилось?

Дыхание. Быстрое, неглубокое, с той характерной паузой на вдохе, которую Гулевич за одиннадцать лет научился узнавать, не думая.

— Адрес назовите. Адрес.

Что-то стукнуло — не в трубке, а дальше, в комнате.

Гулевич уже смотрел на экран, где высвечивался номер и привязанный к нему адрес: Полевая, 26, квартира 9. Он уже нажимал.

— Слышу вас, — сказал он в трубку. — Бригада выехала. Не кладите трубку, говорите со мной. Как вас зовут?

Связь оборвалась.

Гулевич перезвонил. Пошли гудки, и он слушал их все двадцать, и всё это время смотрел на строчку в базе, где рядом с номером стояло имя абонента, потому что номер был служебный, привязанный к подстанции.

«Ветлицкая О. А., врач, 3 п/с».

Бригада приехала в ноль ноль девять.

Дверь была заперта. Фельдшер Тимохин колотил в неё две минуты, потом побежал к соседям, потом вниз — искать, кто вскроет.

В ноль тридцать шесть дверь открыл наряд, приехавший на сигнал.

Оксана Аркадьевна Ветлицкая, тридцати восьми лет, врач выездной бригады третьей подстанции, лежала в комнате между диваном и столом. Телефон был на полу, в полуметре, экраном вниз.

На столе стояла початая коробка конфет и две чайные пары.

Обе чашки были грязные.

Астахов приехал в час двадцать.

Полевая, 26 — панельная девятиэтажка, двор с новой детской площадкой и старыми тополями, и от подъезда до дома, где жила мать Астахова, было четыреста метров и один поворот.

Он отметил это про себя и убрал.

— Ну что вы за человек, — сказал Гринько вместо приветствия. Он был в весенней куртке и без шапки, и волосы у него стояли дыбом. — Апрель, ночь с воскресенья на понедельник, я лёг в одиннадцать.

— Что имеем?

— Имеем врача, — сказал Гринько. — И это, Астахов, я вам говорю сразу, будет громкое дело, потому что медиков в этом городе триста человек, и завтра к обеду об этом будут знать все триста.

Астахов присел.

Женщина лежала на боку, подтянув правую руку под себя.