"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

— Я не имею права писать служебные записки, — сказал Кислицын.

— Вы фельдшер выездной бригады.

— Да.

— И что вам мешает?

Кислицын молчал секунд шесть.

— Личные обстоятельства, — сказал он наконец.

Астахов смотрел на него в упор, как научился смотреть за эту зиму: долго, не мигая, до того момента, когда лицо начинает садиться неправильно.

Ничего не произошло.

Совершенно ничего.

И всё-таки Астахов, вставая, отметил три вещи, каждая из которых по отдельности не значила ничего.

Кислицын не пил чай, который ему поставили.

Он вымыл руки до локтей после вызова, хотя был в перчатках, и вымыл их водой почти горячей — Астахов слышал, как шумит кран, и видел пар.

И за весь разговор он ни разу не посмотрел в окно, хотя за окном шёл первый настоящий весенний дождь, и все, кто был в этой комнате за последние два часа, хоть раз, да поворачивали голову.

Журналы за полгода Шмелёв поднимал четыре дня, и на пятый пришёл с распечаткой и с лицом человека, который наконец нашёл, что искал.

— Смотри, — сказал он. — Я взял расход по трём препаратам, самым дорогим из тех, что у них ходят. Сравнил три вещи: сколько получено со склада, сколько списано по картам вызовов и сколько реально должно было уйти по диагнозам.

— И?

— И по двум препаратам всё сходится. А по третьему за полгода расхождение в сорок одну ампулу.

Астахов взял распечатку.

— Сорок одна ампула — это много?

— Это по девять тысяч штука, — сказал Шмелёв. — Это триста семьдесят тысяч, Мишань. И это только за полгода и только по одной подстанции.

— Кто списывал?

— Вот тут интересно. — Шмелёв ткнул пальцем. — Списание идёт по бригадам, подпись врача. Расхождения размазаны по семи бригадам, ни одной больше пяти ампул. Красиво размазаны, аккуратно.

— То есть человек имел доступ ко всем бригадам.

— То есть человек сидел на складе или рядом со складом, — сказал Шмелёв. — Я запросил, кто выдаёт укладки.

— И кто?

— Старший фельдшер подстанции, — сказал Шмелёв. — Гладышев Игорь Львович. Сорок семь лет, на подстанции девятнадцать лет, на хорошем счету.

Астахов посмотрел на распечатку.

— Одиннадцатое февраля, — сказал он. — Четырнадцатое февраля. Двадцать седьмое февраля.

— Что?

— Даты расхождений по бригаде Ветлицкой. Три штуки. — Астахов поднял голову. — Она записала только четырнадцатое, потому что четырнадцатого была на вызове и открыла укладку сама. Про два других она не знала.

Шмелёв присвистнул.

— Значит, она нащупала краешек.

— Значит, она нащупала краешек, — сказал Астахов, — и спросила у своего фельдшера, а не у заведующей.

— А фельдшер?

— А фельдшер её отговорил, — сказал Астахов. — И на этом всё встало на полтора месяца.

Глава 18. Тавро на столбе

Тавро Астахов нашёл на девятый день, и нашёл его не потому, что был внимателен, а потому, что искал.

Он искал его с той ночи.

Он обошёл двор на Полевой четырежды: сначала бегло, потом по секторам, потом с фонарём в темноте, потом днём с фотоаппаратом. Он осмотрел все восемь тополей, три столба, ограду площадки, торцы гаражей и трансформаторную будку.

На девятый день он нашёл.

Фонарный столб у второго подъезда, на высоте человеческого роста, с той стороны, которая смотрит в глухую стену.

Три косые насечки. Короткие, одинаковые, сделанные чем-то узким и очень острым. Металл в глубине насечек был светлый, незаржавевший.

Астахов стоял и смотрел на них минуты три.

Потом сфотографировал — на снимке вышел столб, серый и пустой, — и поехал в отдел, и с этого дня следующие пять суток были потеряны.

Он потом честно сказал себе, что они были потеряны, и записал это в блокнот, тот самый, куда с февраля выписывал то, что нельзя было приобщить.

Он поднял по городу все происшествия за апрель. Он проверил четыре смерти, которые Гринько подписал как естественные, и три из них были естественными, а четвёртая оказалась несчастным случаем на производстве в Ключах. Он ездил в промзону смотреть столбы. Он два вечера сидел в подвале на Тополиной и перечитывал дедовы тетради за девяносто восьмой год, ища, не описан ли где случай, когда они убивали в квартире, чаем, одним ударом в затылок.

Не было такого случая.

Ни одного за сорок лет записей.

«Они не бьют, — писал дед в четвёртой тетради, за девяносто шестой. — Это надо помнить и не путать. Бить — это по-нашему, по-человечески: в драке, со зла, с испугу. У них другое. Они приходят, делают и уходят, и после них остаётся тело, к которому не придерёшься. Если человека ударили и он лежит в крови — значит, его убил человек, и ищи человека».

Астахов прочитал это в пятницу вечером и минут десять сидел, глядя в стену.

Потом закрыл тетрадь и поехал на подстанцию, потому что была пятница, а расхождение по журналам никуда не делось.

Гринько вызвал его сам — позвонил в четверг вечером и сказал одно слово: «Зайдите».

Он сидел у себя, между шкафом и календарём, который наконец сменили, и календарь был за нынешний год, и это почему-то бросалось в глаза.

— Садитесь. — Он подвинул заключение. — Читайте.

Астахов прочитал.

— Один удар, — сказал Гринько. — Затылочная область. Предмет тяжёлый, с ограниченной поверхностью, вероятнее всего цилиндрический, с гранями. Смерть наступила не сразу: от четырёх до двенадцати минут.

— Она была в сознании?

— Часть этого времени — да, — сказал Гринько. — Иначе она не набрала бы номер.

Он снял очки.

— Астахов, я вас вызвал не за этим. Заключение вам передали бы и без меня. Я вас вызвал, чтобы сказать одну вещь, и вы её выслушаете, потому что я старше вас на двадцать два года.

— Слушаю.

— Вы ищете не там, — сказал Гринько.

Астахов молчал.

— Я не знаю, что вы ищете, — продолжал эксперт. — Я не хочу знать, я вам говорил, у меня внуки. Но я тридцать один год смотрю на людей, которых убили, и я вам скажу, как это выглядит с моей стороны.

Он положил ладонь на заключение.

— Один удар сзади, тупым предметом, который человек принёс с собой в кармане и