"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

напали, звонит в полицию. Человек, которому плохо, звонит в скорую. — Астахов положил на стол лист. — Она врач. Она двенадцать лет ездит на вызовы. Она набирает сто три, зная, что приедет бригада с её же подстанции. Не полиция. Свои.

Гурьев подумал.

— Хотела, чтобы приехали свои?

— Или хотела, чтобы приехали быстро, — сказал Астахов. — До третьей подстанции от её дома семь минут. До нас — двадцать.

— А может, просто рефлекс. Она этот номер двенадцать лет набирает.

— Может, и рефлекс, — согласился Астахов. — Я это тоже держу.

Гурьев кивнул на тетрадь, лежащую в прозрачном пакете.

— Это что?

— Изъято при осмотре. Записи по вызовам, личные.

— Что-нибудь есть?

Астахов посмотрел на пакет.

Он мог сказать: там девяносто шесть листов, из которых семьдесят исписаны, и большая часть этих записей — про то, как женщина полгода сходила с ума ровно тем же способом, каким сходил с ума я сам с апреля прошлого года. Он мог сказать: в последней записи она пишет, что нашла меня и собиралась позвонить сегодня.

— Есть одна рабочая запись, — сказал он. — Четырнадцатое февраля. Вызов на Кедрина, четыре. В укладке ампулы с посторонней маркировкой. Пометка: «спросить у К.».

Гурьев поднял брови.

— Препараты?

— Похоже.

— Вот с этого и начинай, — сказал Гурьев с явным облегчением. — Медики, препараты, списание — это я понимаю, это живая версия. Что ещё?

— Ещё бывший муж, ещё жалобщики. За два года на неё три жалобы, одна с угрозами. Мохов Валерий Степанович, у него мать умерла в январе после её вызова.

— Отработать в первую очередь.

— Уже отрабатываем.

Гурьев помолчал.

— Астахов. У тебя лицо.

— Ночь не спал.

— У тебя лицо не от ночи, — сказал Гурьев. — У тебя такое лицо было в декабре, когда ты старуху из двадцать пятой квартиры не уберёг.

Астахов молчал.

— Слушай меня, — сказал Гурьев. — Ты её не знал. Ты её первый раз увидел сегодня ночью. Ты за неё не отвечал.

— Я знаю, — сказал Астахов.

Он взял пакет с тетрадью и вышел.

Глава 17. Третья подстанция

Третья подстанция скорой помощи стояла на Заводской, в приземистом здании шестидесятых годов, и внутри пахло так, как пахнет только в таких местах: спиртом, мокрой резиной и растворимым кофе.

В комнате отдыха сидели восемь человек и молчали.

— Мы работаем, — сказала заведующая, Инга Робертовна Пац, женщина лет пятидесяти с очень прямой спиной. — Вы не думайте. Бригады уходят по графику. Просто между вызовами вот так сидят.

— Расскажите про неё.

— Двенадцать лет у меня. — Пац села, сложила руки. — Пришла после интернатуры, я её брала. Хороший врач. Не блестящий — хороший, а это в нашем деле дороже. Спокойная на вызовах.

— Конфликты?

— С пациентами — как у всех. С коллегами — нет.

— А в последние полгода она не изменилась?

Пац помолчала.

— Изменилась, — сказала она. — С ноября. Стала уставать. Я её дважды снимала со смены, отправляла домой. Она бралась за подработки, брала лишние сутки, я запрещала.

— Почему брала?

— Ипотека, — сказала заведующая. — И ещё, я думаю, ей дома было пусто.

— Она с кем-нибудь дружила здесь?

— С Кислицыным ездила четыре года. Они постоянная пара, врач и фельдшер. — Пац кивнула на дверь. — Он в шестой бригаде, сейчас на вызове, к обеду будет.

Астахов записал.

— Инга Робертовна. Четырнадцатого февраля бригада Ветлицкой выезжала на Кедрина, четыре, квартира сто восемнадцать. Отёк лёгких, госпитализация.

— Возможно. У нас в сутки сорок вызовов.

— Она сделала запись, что в укладке были ампулы с посторонней маркировкой.

Спина у заведующей стала ещё прямее, хотя казалось, что это невозможно.

— Она мне об этом не докладывала, — сказала Пац.

— А если бы доложила?

— Я бы подняла всю подстанцию за три часа, — сказала она. — И вы бы сейчас разговаривали не со мной, а со следствием по другой статье.

— То есть такое бывает?

— Такое бывает везде, где есть склад и люди, — сказала Инга Робертовна ровно. — У нас препарат идёт по журналу: получен, израсходован, ампула сдана. Есть контроль. Есть проверки. И тем не менее раз в несколько лет где-нибудь всплывает, и всякий раз оказывается, что человек, который это делал, был на хорошем счету.

Она встала.

— Я вам дам журналы за полгода. Все. Не потому, что обязана, а потому, что это моя подстанция и я хочу знать.

Прощание было в среду, в морге на Заводской, и Астахов приехал не потому, что так положено вести дело, а потому, что не смог не приехать.

Народу было много. Приехали три бригады с третьей подстанции, приехали со второй и с пятой, пришли из Второй городской, стояли в коридоре и на крыльце, и половина была в форме, потому что заступать через два часа.

Зинаида Марковна, дежурная, за тридцать лет видевшая всё, в этот день не ворчала ни на кого.

— Своих хоронят, — сказала она Астахову в коридоре. — Это всегда хуже.

Инга Робертовна Пац стояла у изголовья с очень прямой спиной и не плакала. Она сказала четыре предложения — про то, что Оксана Аркадьевна двенадцать лет ездила по этому городу, что за двенадцать лет у неё не было ни одного обоснованного нарекания и что подстанция берёт на себя всё.

Потом говорил кто-то из молодых, сбился и не договорил.

Кислицын стоял у стены, в стороне от всех, и за час не подошёл к гробу ни разу.

Астахов отметил это машинально, как отмечал всё в те дни, и тут же забыл, и вспомнил только через две недели, на набережной.

Бывший муж пришёл последним и стоял у самой двери.

Его звали Роман Ветлицкий, ему было сорок два, они развелись шесть лет назад, и в материалах он проходил как «отработан, алиби подтверждено»: в ту ночь он был в Волоцке на дне рождения тёщи от второго брака, и это подтверждали одиннадцать человек и две геолокации.

Астахов подошёл к нему на крыльце.

— Роман Андреевич.

— Я всё уже сказал вашим.

— Я не по делу.

Ветлицкий посмотрел на него недоверчиво.

— А по чему?

— Она в последние полгода