"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

— Причина?

— Тупая травма головы, — сказал Гринько. — Одна. Затылочная область. Предмет тяжёлый, с ограниченной поверхностью.

— Падение?

— Не падение. — Гринько показал карандашом на угол стола, потом на пол. — Я проверил все углы, все кромки. И геометрия не та, и высота не та. Её ударили.

— Сколько ударов?

— Один, — сказал Гринько. — Один, Астахов. Это важно, запишите. Один удар и всё. Ни борьбы, ни защитных повреждений на руках, ни второго удара, ни третьего.

— То есть не в драке.

— То есть человек ударил один раз, — сказал Гринько, — и остановился.

Лида Ковач работала у стола.

— Две чашки, — сказала она, не поднимая головы. — Обе пили. Заварка в чайнике свежая, ещё тёплая была, когда я приехала. Коробка конфет вскрыта, четыре штуки съедены.

— Гости?

— Гость, — сказала Лида. — Один. И вот ещё что тебе не понравится: он вымыл ложки.

Астахов посмотрел на неё.

— Ложки?

— Две чайные ложки. — Лида показала на сушилку у раковины. — Стоят чистые, мокрые. Чашки грязные, конфетница грязная, а ложки помыты. Я такое второй раз в жизни вижу.

— Первый раз когда был?

— В двадцать втором. Мужик задушил жену и вымыл посуду. Всю. Восемнадцать предметов. — Лида пожала плечами. — Психолог тогда сказала: это не заметание следов, это попытка вернуть комнате порядок.

Астахов встал и обошёл квартиру.

Двушка, чисто, книг много, на подоконнике рассада в стаканчиках — помидоры, подписанные фломастером. На холодильнике — магниты и расписание смен, распечатанное на принтере.

В прихожей на крючках висели куртка, ветровка и рабочая, с шевроном скорой.

Замок был целый. Дверь железная, глазок на месте, цепочка не сорвана.

— Она его впустила, — сказал Астахов.

— И напоила чаем, — сказала Лида.

В два сорок Астахов сел за её стол.

На столе лежали: ноутбук, зарядка, стопка распечаток по вызовам, две ручки, аптечная резинка и общая тетрадь в клетку, девяносто шесть листов, в синей обложке.

Тетрадь лежала не поверх бумаг, а под ними, у самого края, в тени монитора.

Астахов надел перчатки и открыл.

Первая страница была расчерчена на четыре колонки: дата, адрес, повод к вызову, примечание.

«12.11. Кедрина 4-118. Гипертонический криз. Норма. 14.11. Стеклова 7-3. Температура у ребёнка. Норма. 14.11. Литейная 22, у остановки. Мужчина без сознания. Норма. 19.11. Полевая 26-9. Я. Не спала третью ночь. Показалось у зеркала. Списываю на смены.»

Астахов перевернул страницу.

«23.11. Заводская 41-56. Вызов к пожилой. Дочь у постели. С дочерью что-то не так. Смотрю и не могу поймать что. Записываю, чтобы потом. 2.12. Крамского 18. Вызов на подъезде, ложный. Стоял мужчина у второго подъезда в 3 часа ночи. Не курил, не ждал, не пьяный. Просто стоял. Когда фары — не отвернулся. 9.12. Кедрина 4-118. Тот же дед, тот же криз. У соседки по площадке под лицом второе. Видела две секунды. Записываю честно: две секунды, дальше ничего.»

Астахов читал, и у него медленно холодело в затылке.

«17.12. Не могу спать. Обошла всю квартиру с фонариком, как дура. 19.12. Сегодня на вызове поняла: их видно по глазам. Не по лицу. Лицо у них правильное. Глаза стоят чуть-чуть не там, где надо, и если смотреть в упор, они это исправляют. 21.12. Спросила у Кислицына, не замечал ли он на смене странного. Он сказал: замечал. Больше ничего не сказал.»

Дальше записи шли ровнее, и в них появилась система: она перестала писать «показалось» и начала писать «отметить».

«5.01. Отметить: они не любят, когда смотришь долго. Отходят. 14.01. Отметить: в отражении не держатся. 27.01. Отметить: в этом городе их много. Я за два месяца насчитала одиннадцать. Одиннадцать, Оксана. Ты либо больна, либо нет. 2.02. Я не больна. Я проверилась. МРТ, невролог, окулист, всё чисто. Я не пью, не курю, сплю плохо, но сплю.»

Астахов перевернул ещё несколько листов.

«14.02. Смена. Вызов Кедрина 4-118, третий раз к тому же деду. Отёк лёгких, госпитализировали. В укладке ампулы с другой маркировкой. Спросить у К.»

Эта запись была втиснута между двумя другими, короткая, деловая, без всяких «отметить», и Астахов проехал бы её глазами, если бы не привычка читать всё подряд.

Он вернулся и прочитал ещё раз.

Потом сфотографировал страницу и пошёл дальше.

Записи за март были реже. Она уставала.

«3.03. Больше не считаю. Смысла нет. 11.03. Кислицын опять не пошёл со мной в приёмный покой. Он туда не заходит. Никогда. Проверила по журналу: за четыре года ни разу. 19.03. Я не могу с этим одна. Мне нужен кто-то, кто тоже.»

Дальше шли три пустые страницы.

А на четвёртой, последней исписанной, стояла одна запись — от двадцать девятого марта, за неделю до этой ночи:

«Нашла.

Он из полиции. Майор, фамилия на «А», вёл дело в Заречном парке осенью и дело на Мебельщиков зимой. Я про них читала в «Вестнике» и не могла понять, почему у меня от этих двух статей одинаковое чувство.

Оба дела он закрыл так, будто знал больше, чем написал.

Позвоню в понедельник. Скажу как есть. Если он решит, что я сумасшедшая, — ну и пусть, я хоть попробую.»

Астахов сидел за её столом и держал тетрадь двумя руками.

За окном светало — в апреле светает рано, — и внизу, во дворе, кто-то заводил машину, и от реки, до которой отсюда было полтора километра, шёл гул: третий день ломало лёд.

«Позвоню в понедельник».

Сегодня был понедельник.

— Значит, так, — сказал Гурьев в девять утра, и в кабинете стояли восемь человек, потому что дело действительно оказалось громким уже к семи. — Врач скорой помощи. Убита у себя дома. В городе триста медиков и все они с утра в чатах.

Он оглядел кабинет.

— Астахов ведёт. Шмелёв, Радченко, Витя — с ним. Остальные по своим делам, но если Астахов попросит — дадите людей и не будете мне рассказывать про нагрузку. Всё. Астахов, останься.

Когда все вышли, Гурьев сел и потёр лицо.

— Что там реально?

— Реально — впустила знакомого, пила с ним чай, получила один удар в затылок и успела набрать сто три.

— Не сто два?

— Не сто два, — сказал Астахов. — Это первое, что мне не нравится.

— Объясни.

— Человек, на которого