"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

— У меня с дороги едят первыми. — Это Марга уже дверце, для порядка. — В дорогу тоже. Правило одно, только с другого конца.

Из кареты поблагодарили: тепло, негромко, по имени, «Марга». Корзину взяли. Айра это услышала и запомнила отдельно: вежливые берут всё, что им протянут. Вчера фонарь, сегодня корзину. Это у них работа — брать, чтобы протянувший потом не отпирался.

Кот сидел на подножке кареты, тяжёлый, чёрный, с видом существа, которое ещё не решило, ехать ли ему в столицу. Тилла его не видела: поставила ногу рядом с ним и подтянулась в карету, и Кот подвинулся как раз настолько, чтобы не задели. С Советом он, как выяснилось, не ездил. Он слез, когда кучер взялся за вожжи, не торопясь, брюхом по снегу, и пошёл к мастерской. Сторожу короба, поди, хватило одного вечера на чужих коленях.

Умный. Я бы в столицу тоже не поехала. Меня, правда, не спросят.

— Стой! — крикнули от Корпуса.

Тай бежала через двор так, что снег не успевал под ней скрипеть. В руке у неё был пирог, один, в тряпице, и держала она его двумя пальцами, брезгливо: пирог был холодный, это читалось издали. Она сунула его в окошко кареты, не заглядывая внутрь.

— В дорогу, — сообщила она окошку. — Холодный. Горячие у меня для своих.

Из кареты взяли и это. Тай отряхнула ладони, будто пирог был грязный, и поглядела на Айру. Поглядела и знает.

— Ты опять бледная.

— Мороз.

— Ну-ну.

Она осталась стоять рядом и глядела на карету в упор, не мигая. Не смотреть она пробовала при будках мытников, и вышло плохо.

— Адептка Сол.

Куратор Дейрус высунулся в окошко, чтобы его было видно: седина на месте, добрые складки у глаз на месте, и даже через мороз от него потянуло ладаном.

— Гостью я увожу с собой, — проговорил он ей одной, доверительно. — Она пока побудет у меня. Мне нужно, чтобы её видели те, кто решает. — Он подумал и прибавил ласково: — Лорду Дейну передайте: дрова он колет прекрасно. Я слышал с самого утра. Колоть Совет не запрещает.

— Передам.

— До весны, адептка.

И убрал голову. Кучер тронул.

Те, кто решает, — это созыв, который снимает ректоров словом. Живую покойницу везли показать им как улику: вот женщина, умершая по бумагам дома Дейн, вот она дышит и ест суп. Рядом с такой уликой карандашная строчка в уставе — мелочь, и Айра это посчитала ещё вчера за столом. Сегодня посчитала снова. Сумма не менялась.

Карета покатилась к воротам, колёса по чёрному камню шли глухо, войлочно. Айра стояла у ниши, руки за спиной: что у тебя в руках, то у тебя и возьмут, вчера взяли фонарь. Стихоплёт стоял как стоял, веки опущены, подбородок к небу.

Ну? Двое уезжают. Я тебя предупреждала.

Карета поравнялась с нишей.

И камень открыл глаза.

Со скрипом, как ставень, который не трогали с осени. Он повернул голову к карете, к окошку, где мелькнул платок Тиллы, и из каменного рта вышло не бормотание, а строка. Первая с тех пор, как на дороге встали стойки, и Айра услышала её так, как слышат монету, упавшую в пустой ящик: всей спиной.

— Восемь зим тебя не ждали. Восемь зим не ждал и я.

Воротилась — и довольно. Ты отсюда. Ты своя.

Две строки, и голос у него за молчание осел, но их он выговорил до конца и закрыл рот.

— Отдано. — Это он себе.

Карета остановилась. Не кучер остановил: вороные встали сами, прижав уши. Говорящий камень им не понравился. Из окошка смотрела Тилла. Лицо у неё осталось прежним, сухим, и по этому сухому лицу Айра поняла: такого ей не говорили восемь лет.

— Он меня знает, — проговорила Тилла, Айре, не куратору. — Восемь зим, а знает.

— Он всех знает. Поглядит и знает.

— Он на меня не поглядел ни разу. Вчера.

— Вчера ты сама была грузом. — Айра пожала плечами. — А сегодня в окошке.

Тилла подумала над этим, как думала над всем: по порядку.

— Тот тоже не посмотрел. Который выводил. И сегодня не пришёл.

— Он дрова колет.

— Вот и я говорю. — Тилла убрала лицо от окошка. — Не забыл.

Кто вывел, тому рядом с выведенной стоять нельзя: увидят вместе, и пойманы оба. Это Айра знала от самой Тиллы, с весны, и объяснять, почему стук из-за котельной не прервался за всё утро, не стала: Тилла знала и так.

Из глубины кареты, негромко, с интересом:

— Ей две строки. Мне, я слышу, ни одной.

— Своим он даёт заново, господин куратор. Всякий раз, как воротились. — Айра говорила это дороге, не окошку. — А вам ещё не отдано. Вам на выезде положено по чину.

Кучер тронул второй раз, и вороные пошли. Карета дошла до черты, стёртой подошвами, и камень повернул голову ей вслед — со скрипом, до упора — и выдал по чину, четыре строки, все на один лад и ни одной тёплой:

— Ты гостем ел, а руки нам считал.

Ты гостью взял. Я видел. Я узнал.

Ворота настежь: путь тебе я дал —

до той весны, что сам ты обещал.

Створки, и так открытые, качнулись на последнем слове: по привычке. Из кареты донеслось, уже с дороги, с тем же интересом:

— По чину. А ей — по-свойски. Запомню.

И дорога, как всегда, длину решала сама. Сегодня она решила не задерживать: карета ушла в туман раньше, чем Айра досчитала до десяти. Она шагнула на выступ поглядеть: серые у стоек сошли в снег ещё до того, как карету разглядели, и стояли спиной к дороге, все четверо.

Стихоплёт закрыл глаза. Веки легли на место, подбородок к небу, и стало ясно, что больше он сегодня не скажет ничего, ни ей, ни кому другому.

Проводил. Обоих: одну по-свойски, другого по чину. Ладно, дядя, и на том спасибо: с тебя, как с камня.

Магистр Ольдер стоял поодаль, у глухой стены, держась за ключи обеими руками, и губы у него шевелились. Айра прочла: «всё спокойно». В столицу он это отпишет, поди, ещё до обеда.

К полудню академия объяснила себе, куда делся ректор, и объяснила, как всегда, по-своему.

Версия была одна, и принесли её от поленницы.