"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

Третья неделя — значит, письмо ушло ещё до материнского ответа, по старому адресу, и догоняло часть следом за нами. До той ночи настоящий Андрей писал ей часто. Двадцать второго июня его рука перестала писать, хотя сама рука осталась; теперь она держала её письмо. Треугольник пришёл по верному адресу — к Андрею Соколову, в его часть, в его ладонь. Ошибся только человек внутри.

Я дочитал до подписи.

'Андрюша, а помнишь, что ты сказал мне тогда под ракитой, на проводах, когда я ревела и не хотела тебя пускать? Ты помнишь. Напиши мне те слова ещё раз. Просто напиши, слышишь. И я буду знать, что это ты.

Твоя Настя'.

На дальней стоянке запустили мотор. Звук дошёл не сразу: сперва дрогнула стенка капонира, потом по земле потянуло выхлопом. Я прочёл последние четыре строки ещё раз. Бумага шевелилась от винтовой струи, и пришлось прижать угол большим пальцем.

Тех слов я не знал.

К темноте письмо лежало у меня во внутреннем кармане. Его угол колол грудь при каждом наклоне, и я несколько раз поправлял гимнастёрку, пока не понял, что поправлять надо не её.

Не ответить было нельзя. Я обещал матери. Настя уже прожила месяц между похоронкой и надеждой, не получив ни того ни другого. Ещё один месяц молчания ничего бы не сохранил — только продлил неизвестность.

Писарь выдал мне лист из тетради и короткий химический карандаш.

— Один, — предупредил он. — Бумаги осталось на донышке.

Я сел у коптилки в палатке. Спящие ворочались на нарах, кто-то вполголоса ругался во сне. От фитиля пахло гарью. Свет доставал до листа и пальцев; дальше начинался брезент, серый и неровный.

Первый черновик пошёл легко.

«Здравствуй, Настя. Перерыв в письмах вызван обстоятельствами службы. Оснований тревожиться нет. Я жив, здоров, нахожусь…»

На слове «нахожусь» я остановился.

Так я говорил в микрофон, когда самолёт трясло и люди за дверью кабины ждали спокойного голоса. Не сообщить лишнего. Назвать тревогу временным неудобством. Дать короткое обещание, которое люди смогут держать до посадки. Для пассажиров этот голос был правильным. Для Насти — нет.

Двадцатидвухлетний деревенский парень не писал невесте «перерыв вызван обстоятельствами». Он мог соврать, что закрутила служба. Мог попросить не серчать. Мог долго искать простое слово и поставить не там запятую. Но не прятался за гладкой фразой, как за закрытой дверью кабины.

Я перечёл четыре строки. Буквы выходили ровными и знакомыми — тело помнило собственный почерк. Фразы были мои. Чужой возраст проступил в них раньше, чем чужая память: Настя получила бы Андрееву руку и голос человека, которого не знала.

Писарь предупредил, что второго листа не даст. Я всё равно порвал черновик по строкам, потом ещё раз — поперёк. Клочки убрал в карман: в печь их утром, не в мусор у палатки.

К писарю пришлось идти снова.

Он сидел над ведомостью, прижав к переносице чернильные пальцы. На просьбу посмотрел без радости.

— Ещё один?

— И этот испорчу — больше не дам, — ответил он сам себе, выдрал из середины тетради двойной лист и разделил его по сгибу. Половину спрятал обратно. Вторую протянул мне. — Пиши короче.

Второй раз я начал не с объяснения.

«Здравствуй, Настя. Живой. Не ранен. Ты не думай худого. Не писал — прости, виноват. Тут иной раз день с ночью перепутаешь, а как выпадет час, думаешь: утром напишу. Так месяц и ушёл».

Это было хотя бы похоже на человеческую вину, а не на объявление по громкой связи.

Я поблагодарил её за мать. Попросил не рвать плечо на покосе и не спорить с младшей, когда та берётся за корзину. Написал про яблоки: пусть оставит хоть горсть кислых, если к моему приезду кадку съедят без меня. Про кольцо долго не решался, потом вывел: «Береги». Одно слово. Оно могло относиться и к кольцу, и к ней самой.

Подпись оказалась второй ловушкой. Матери я уже написал «Твой Андрей», и там слово «твой» означало родство — не просьбу, не обещание, а то, от чего нельзя отказаться. Настя сама подписалась «Твоя». Я вывел под ответом «Твой» и остановился. Получалось, будто вместе с именем я принимаю и право на её ожидание, на кольцо, на место рядом с ней под деревом. Зачеркнул. Оставил одно: «Андрей». Имя принадлежало телу, документам и строю. На большее я пока не решился.

О войне не написал ничего. Сказал лишь, что письма читает чужой человек и потому не надо спрашивать, где аэродром и куда летаем. На Настином треугольнике уже стоял прямоугольный штамп военной цензуры; он лёг поперёк её строки о сене, пересёк домашнюю жизнь и не повредил её.

До ракиты письмо дошло под утро.

Карандаш остановился. Я попробовал представить околицу, дорогу, дерево, двух молодых людей на проводах. Получилась чужая картинка без лиц. В памяти тела не отозвалось ничего: ни запах воды, ни кора под ладонью, ни её голос. Можно было придумать слова — простые, верные, такие, какие говорят перед разлукой. «Жди». «Вернусь». «Поженимся». Одно из них наверняка попало бы близко.

Но Настя просила не близко. Она просила точно.

Я написал:

«Про те слова в письме не проси. Их раньше тебя чужой глаз прочтёт. Не для него они. Когда вернусь, сам скажу. Под той самой ракитой. Дождись».

Всё до последней строки можно было защитить правдой. Я был жив. Не ранен. Письма действительно читали. Последняя строка была ложью. Я не мог обещать повторить слова, которых не знал. Вернуться под ракиту мог я; человек, которому Настя писала, уже не мог. Его тело сидело у коптилки и держало