Фантастика 2026-141 - Сергей Витальевич Карелин

Синяя Мальва вдруг соскочила со стола, на котором сидела. Так легко и изящно, что в воздух не поднялось ни единой пылинки. Она сделала шаг по направлению к Гензелю. Затем еще один, ноги в туфлях с большими бантами беззвучно ступали по грязному полу. Гензель готов был спустить курок, стоило лишь кому-то из этой троицы пошевелиться, но в этот момент палец отчего-то прирос к спусковому крючку, потеряв чувствительность.

Он представил, как мушкет выбрасывает из себя грязно-серый пороховой язык, как крошечная фигура в воздушном платье превращается в ворох смятых и тлеющих лент, как огромные синие глаза закатываются, делаясь быстро высыхающими и теряющими прозрачность сферами, в которых не осталось уже ни капли волшебства…

— Стой на месте, — процедил Гензель сквозь зубы, ощущая, до чего неудобно становится удерживать привычный мушкет. Ложе налилось тяжестью, стволы клонило к земле, прицел вдруг безобразно начал прыгать — так, что не попасть в силуэт и с трех шагов…

Синяя Мальва улыбнулась, глядя ему в глаза. И Гензель ощутил, как все его естество устремилось навстречу этому взгляду, а тело вдруг скрутило в спазме страсти, горячем и липком, как тяжелый приступ лихорадки. Она была прекрасна. Он ощутил ее запах — необычайно тонкий, необычайно мягкий — и понял, что теряет дыхание. Она была не просто прекрасна, она была притягательна, как глубокое синее озеро, полное холодной свежей воды, посреди пустыни. Озеро, не имеющее дна. В воду которого достаточно лишь раз окунуться, чтобы отринуть все прочие мысли, суетные, глупые, злые…

— Не подходи.

«Да меня же трясет, — понял он, на миг вернув ясность сознания, но не в силах отвести взгляда от приближающейся девушки. — Святой Вавилов, я точно мальчишка, впервые увидевший юбку… Почему я раньше не замечал, до чего она удивительна?»

Синяя Мальва смотрела на него, улыбаясь уголком губ. Губы у нее были тонкими, но удивительно красиво очерченными. Даже на вид они казались необычайно мягкими, податливыми и тоже приятно прохладными. Когда эти губы размыкались, чтобы обронить слово, Гензель смотрел на них, как завороженный.

— В чем дело, сударь Гензель? — осведомилась Синяя Мальва с подобием насмешливой укоризны. — Отчего это вы так застыли? Плохо себя чувствуете? Мне кажется, урок вежливости пойдет вам на пользу!

Ее туфельки оставляли за собой симметричные аккуратные отпечатки. Только с трудом переведя на них взгляд, Гензель ощутил, что овладевший им морок, сделавший тело ватным и непослушным, на миг отступил.

— Эй, Бруттино! Лучше убери свою куклу! Иначе тебе может не хватить пустых пробирок, чтобы собрать ее мозги!

Синяя Мальва надула губы, словно обиженная девочка. Несмотря на то что обида ее казалась по-детски искренней и даже недоумевающей, аура сексуальности, захватившая в свое магнитное поле Гензеля, от этого не ослабела. Напротив, сделалась еще сильнее. Настолько, что зубы Гензеля заскрипели сами собой. Это было противоестественно, это было странно, но он ничего не мог с собой сделать — его сердце делалось мягким, как тающий медовый леденец, при одном лишь взгляде на девушку в кружевном.

— Мальва, стой.

Скрипучий голос был тих, едва расслышать, но Синяя Мальва мгновенно остановилась.

— В чем дело, Брутти? Разве ты не хочешь, чтобы я поучила господина Гензеля хорошим манерам?

Деревянная кукла медленно кивнула.

— Поучишь. Чуть позже. Кажется, он хочет что-то спросить.

— Но ты отдаешь его мне? — ее тон стал просительным. — Ты обещал!

— Отдам. Уже скоро. О чем ты хочешь спросить, Гензель?

Гензелю пришлось сосредоточиться, чтобы вспомнить, как он здесь оказался и кто напротив него. И приложить излишне много сил, чтобы задать простой и, в сущности, совершенно бесполезный вопрос:

— Зачем ты убил старика?

Бруттино не шевельнулся. Его скрипучий голос разносился по лаборатории так легко, что Гензель мог бы расслышать его и на другом конце. Сейчас он казался вкрадчивым, приглушенным — так скрипит старая дверь на ветру.

— Папашу Арло? Удивительно не то, что я убил его, а то, что я терпел его целых семь лет. Даже не представляешь, как меня подмывало разбить его пустую голову…

— Он ухаживал за тобой, как за сыном!

— Как за комнатным цветком, — Бруттино медленно провел узловатым пальцем по своему острому носу. Показалось Гензелю или нет, но нос выглядел испачканным в чем-то темно-красном. — Вот кем я был для него. Комнатным цветком для уставшего старика. Ходячим парадоксом. Генетической аномалией. Уродцем в пробирке. Но сыном… Я никогда не был для него сыном.

— Он любил тебя, ты, рассохшийся чурбан!

Бруттино улыбнулся, обнажив свои темные неровные зубы, похожие на тупые деревянные шипы.

— Любовь. Конечно. Для вас, людей, любовь — это что-то осязаемое, зримое, существующее. Хотя вы давно должны были понять, что любовь ваша — всего лишь выжимка гормонов, впрыснутая в кровеносную систему. Простая и бесхитростная химическая реакция. Едва ли тебе известно все о любви папаши Арло. О той любви, что доставалась его деревянному сыну, а не о той, что вы знаете с его слов. Могу лишь сказать, что у нее было много форм. Некоторые из них были оскорбительными, некоторые неудобными, а некоторые, если бы я обладал нервной системой, можно было назвать весьма… нелицеприятными. Впрочем, как может деревянная кукла судить о такой вещи, как человеческая любовь? Слишком загадочна для деревянного чурбана, слишком сложна. Ведь так?

— Я не тот человек, которому стоит рассказывать о плохом детстве.

— Рассказать тебе, какие опыты ставил надо мной папаша Арло? Знаешь, у него была богатая для старика фантазия. Между прочим, не все его опыты можно было отнести к геномагии, — деревянная кукла едко усмехнулась. — Отнюдь не все. Но я терпел. Семь лет, Гензель. Семь лет. Это очень большой срок даже для того, кто не чувствует боли. Но все должно было измениться. И все изменилось.

Синяя Мальва, все еще надув очаровательные губы, вернулась к своему месту. Слушая Бруттино, она стала заплетать бант в косу, время от времени бросая на Гензеля взгляд, и от каждого такого взгляда его пронзало молнией через колени и живот, то ли мягкой, как тополиный пух, то ли острой, как зубья цепной пилы.

— Мне плевать, даже если старый болван выстругивал из тебя зубочистки, — резко