Фантастика 2026-47 - Алексей Анатольевич Евтушенко

Что ж, имеет право.

– Удивительный парень, – сказал Андрей. – Всегда оказывается в нужное время в нужном месте. Далеко пойдет.

– Поеду, пан Андрей, – сказал Рошик. – Поеду. Так куда нам?

День пролетел, словно курьерский поезд Княжеч – Санкт-Петербург – вот он был, и вот уже виден только последний вагон, быстро исчезающий вдали. Мои новые друзья, как я понял из их планов, намеревались до вечера устроить небольшую экскурсию Ирине – их компаньонке, перешедшей на этот раз в наш мир вместе с ними. Пока же она, дабы не смущать граждан Княжеча своим экстравагантным видом (женщины будущего одеваются экстравагантно, подтверждаю. Одни их брюки чего стоят. А уж о сверхкоротких платьях и юбках, способных отправить в обморок любую жительницу нашего Княжеча, включая девушек из заведения мадам Божены с улицы Святых Горлиц, и в экстаз любого мужчину – от безусого юнца-гимназиста до восьмидесятидвухлетнего отца Алексия – настоятеля православного собора святого Иоанна Предтечи, я вовсе молчу) оставалась у пана Тадеуша – врача-поляка, живущего в собственном особняке неподалеку от уже знакового поворота с шоссе к лесопарку Горькая Вода.

Там же, у Тадеуша и под присмотром Ирины, лежал огнестрельно раненный молодой человек по имени Кирилл. О нем мне также поведали, что был он убит, но чудесным образом воскрес, однако на фоне всех чудес, которые с нами за последнее время случились, это уже не произвело на меня особого впечатления. Воскрес и воскрес. С кем ни бывает.

Я не мог принимать оживленного участия в жизни моих друзей из будущего сегодня. Хватало с них Яруча и Рошика Лошадника. Мне же нужно было срочно возвращаться в редакцию и писать сенсационную статью. Его превосходительство господин полицмейстер пытался меня отговорить от данного шага, ссылаясь на панику и беспорядки, могущие воспоследовать в городе после ее публикации («А значительная часть полицейских сил при этом будет занята в Горькой Воде!»). Но я не внял.

– Это мой долг, как гражданина и репортера, Дмитрий Борисович! – заявил я. – Люди имеют право знать правду. Люди должны иметь возможность подготовиться к самому худшему!

Получилось, признаю, несколько выспренно, но что делать – сработал застарелый и, признаем честно, не совсем здоровый инстинкт русского репортера, априори уверенного, что российская власть спит и видит, как бы заткнуть ему рот любыми имеющимися у нее, власти, способами.

Вероятно, мои новые друзья почувствовали, что мой инстинкт не совсем здоров, и частично приняли сторону господина полицмейстера. Хотя ему же одновременно и возразили.

– Никто не будет ни к чему готовиться, – сказал Андрей. – Пока не грянет настоящий гром, чем, как ты понимаешь, никакая, даже самая талантливая и обжигающая газетная статья не является, никто не почешется.

– Не перекрестится, – сказал Симай. – Но ты прав. Наш народ ленив и нелюбопытен.

– Кажется, это слова Пушкина, – задумчиво произнес господин полицмейстер. – У вас тоже был Пушкин?

Андрей посмотрел на Симая. Тот едва заметно развел руками, изображая недоумение – не знаю, мол, никакого Пушкина.

– А как же, – ответил Андрей. – Был. Пушкин у нас – великий русский поэт. Как и у вас. Мы его любим, изучаем и цитируем.

– То есть вы предлагаете ничего не писать?! – по-настоящему завелся я.

– Отчего же, – сказал Андрей. – Пиши. Но на многое не рассчитывай.

Как в воду глядел.

Ради моего материала выход номера задержали почти на час – случай небывалый, и никогда, вероятно, я не работал с такой скоростью и вдохновением. При этом решением главного тираж был увеличен на пятнадцать тысяч экземпляров. Весь он был расхватан за два часа. Допечатали еще пять тысяч, и тоже все продали. Шеф ликовал и подсчитывал барыши.

А я не знал, куда себя деть.

Судя по моим сведениям, полученным большей частью от мальчишек-разносчиков газет, в городе не происходило ничего особенного. Да, мою статью на первой полосе под названием «Когда приходят вампиры» обсуждали, вероятно, в половине или даже больше семей Княжеча. Но, как и предупреждал Андрей и Симай, город продолжал вести свою обычную жизнь.

В девять вечера я вышел из дверей редакции и задумался, ожидая Рошика Лошадника (мы договаривались, что он подъедет в это время). Вдоль улицы горели газовые фонари, казавшиеся после огней Княжеча двадцать первого века тусклыми и примитивными. Впрочем, такими они и были.

Хотелось есть, но я не знал, куда идти. Вкуснее всего меня, конечно же, накормили бы в «Веселом метранпаже», но коллеги… Отчего-то сегодня не хотелось их назойливого внимания.

Цокая копытами, из-за поворота вывернула Гамма. Я молча уселся в пролетку.

– Куда едем, пан Ярек? – небрежно осведомился Рошик, и я подумал, что лихой возница стал за эти дни мне если и не другом, то товарищем – точно.

– Не знаю, – вздохнул я. – Жрать хочется, но, боюсь, узнают меня. Вопросы задавать начнут. Нет охоты отвечать.

– Понимаю, – кивнул Рошик. – А давайте я вас на улицу Святых Горлиц отвезу, к мадам Божене?

– Рошик, я вообще-то есть хочу, а не то, что ты предлагаешь. То есть я, может быть, и не отказался, но не сегодня.

– И ничего такого я не предлагаю, – хмыкнул Рошик. – У мадам Божены при заведении совсем неплохая кнайпа заработала, если вы не знаете. Недели две уж как. Там такие шпикачки – язык проглотить можно. И пиво всегда свежее. И вопросов лишних там никто вам задавать не будет – не то место.

– О как, – сказал я. – Кнайпа, говоришь. И впрямь не знал. Вернее, знал, но забыл. Поехали.

Рошик оказался прав: шпикачки с картофельным пюре и свежим огуречно-помидорным салатом оказались выше всяких похвал. Равно как и пиво. Даже захотелось заказать вторую кружку, но, вспомнив о предстоящей ночи, я вместо этого попросил крепкий кофе.

На втором глотке в зал, словно старинный галеон в карибский порт, вплыла пани Божена собственной персоной. Это была роскошная женщина лет сорока пяти. С умопотрясающим по размерам бюстом и первобытными бедрами каменной бабы из скифских причерноморских степей. При этом каким-то невероятным образом она ухитрялась сохранять грациозность и даже изящество.

– Пан Ярек! – проворковала она низким контральто, подходя и усаживаясь за мой столик. Стул под ней отчетливо крякнул, но устоял. – Добрый вечер. Давно не было вас видно!

–