Орден Разбитого глаза - Брент Уикс

неделе Тизис придет к тебе в слезах, изображая из себя невинную жертву, – это обычно действует на мужчин, желающих, чтобы их считали сильными. Можешь меня не благодарить, она все равно слишком молода, на мой вкус, и, как ты верно предположил, не слишком искусна в имитации наслаждения. Большинство женщин овладевают этим умением с младых ногтей, так что даже не знаю, упрямство это у нее или глупость. Впрочем, она горячая штучка, если верить ее лучшей подруге, и достаточно резва в постели, хотя пока и не допускает никого из женихов к своим нефритовым вратам…

– Нефритовым вратам?

– К своей киске. Это в ней говорят семейные корни – они ведь конезаводчики. Еще сто лет назад там и не пахло никакими титулами. Зная, как некоторые люди ценят подобные вещи, она намерена дорого продать свою девственность – хотя Тизис можно считать девственной лишь в самом формальном смысле этого слова. Ее подруга, впрочем, как и положено подруге, клялась всем на свете, будто ее целомудрие, каким бы оно ни было, блюдется не исключительно ради торговых интересов. По ее словам, Тизис всегда питала романтические представления насчет того, что первый раз должен быть чем-то особенным. Эх, молодость… Подозреваю, что у нее хватит ума не пытаться соблазнить тебя в открытую, но если ты сумеешь правильно разыграть свои карты, она хлопнется перед тобой на спину в считаные минуты, как это произошло со мной. Уж не знаю, насколько особенным получится ее первый раз, если партнером будешь ты, но она, несомненно, запомнит его навсегда – а ведь это и значит «особенный», не так ли?

– Вам обязательно отравлять все колодцы, из которых вы пьете? – спросил Кип. Неприкрытое злонравие этого человека озадачивало его.

– Я только что сказал тебе, что из этого колодца я не пил, а намеренно оставил его для тебя, на тот случай, если ты окажешься слишком нежен, чтобы делить его со старшими. А ты бросаешь мою доброту мне же в лицо! Похоже, твои мозги залиты жиром не меньше, чем тело. Все, хватит разговоров. Прочь с глаз моих!

Оставив при себе проклятия и вопросы, Кип повиновался дедовскому приказу, как верный солдат армии промахоса. Гвардейцы, стоявшие возле двери, не сказали ему ничего – но, с другой стороны, им так и положено, верно?

Возле дверей его комнаты дожидались четверо обескураженных рабов.

– Господин, – обратился к нему один из них, – мы получили сигнал о совершенном здесь преступлении…

Кип шагнул внутрь. Все было в безупречном порядке. Письменный стол заменили. Перину постелили новую. Все поверхности были натерты до блеска. Даже его кошелек снова лежал в тайнике.

Извинившись перед рабами, Кип отпустил их. Они поглядели на него как на сумасшедшего. «И кто скажет, что это не так?»

«Что я вообще делаю? Меня используют в битвах, о которых я ничего не знаю; я выбираю союзников, основываясь исключительно на их личной привлекательности для меня, а не на том, правы они или нет, или где должно быть мое место, или хотя бы что сулит мне наибольшие выгоды. Я поступаю как ребенок! Андросс в точности угадал, как я поступлю после того, как он разгромит мою комнату – настолько я предсказуем».

Он вдруг ощутил тошноту.

«Если бы я был картой, это было бы что-нибудь навроде «Мушкетона», который годится только для ближнего боя – причем его запросто может подобрать противник и использовать, как ему заблагорассудится… Что же мне делать дальше?»

Глава 62

Мерцающий плащ

Угол зрения непривычный. Что-то висит на уровне пояса, раскачиваясь взад и вперед. Ага, это рука. Она качается, поскольку молодая женщина идет. В ее кулаке что-то спрятано, так, чтобы его не было видно ни для кого спереди; но оно высовывается из ее руки, и этот угол зрения идеален, чтобы рассмотреть оружие со всеми подробностями.

Эта карта изображает не человека, а предмет, и он расположен там, где художник предпочел его поместить.

Короткий зазубренный клинок – обсидиановые кромки и костяная сердцевина. Формой напоминает скорее не нож, а зуб акулы: широкий треугольник с поблескивающим камнем посередине.

Тряска усиливается: женщина пускается трусцой.

Прежде чем мне удается разглядеть больше, перспектива резко смещается, поскольку клинок вдруг вонзается женщине в бок. Окровавленный, он вытаскивается наружу и помещается напротив ее глотки.

Теперь, когда нож приставлен к горлу женщины, я могу разглядеть ее лицо. Радужные оболочки усеяны красными пятнами – до середины ореола – и расширены от страха и боли. Рука атакующего переплелась с ее рукой; лицо извлекательницы повернуто к стене, выкрашенной красным цветом.

К женщине возвращается способность соображать. Она начинает извлекать, впитывая в себя красный, белки ее глаз наполняются им, словно дымом… Но именно этого и дожидался убийца. Обсидиановое лезвие вспарывает ее глотку, и внезапно блестящий черный камень каким-то образом оживает. Кровь хлещет потоком, красный цвет заливает костяную сердцевину ножа, и я не могу понять, кровь это, вытекающая из шеи женщины, или же нож сияет собственным светом.

Я вижу, как глаза извлекательницы блекнут – и это не просто естественный отток красного от белков, как бывает, когда цветомаг прекращает извлекать, но нечто более радикальное. Словно что-то высасывает саму кровь из ее тела. Ее склеры становятся белоснежными… а потом происходит невозможное. Алые пятна, заполнявшие ее радужные оболочки до середины ореолов, тускнеют и начинают пропадать. По мере того как свет жизни уходит из ее глаз, они возвращаются к своему природному карему цвету.

Мне доводилось видеть мертвых извлекателей. Так же, как шрамы воина не пропадают после того, как его убьют, шрамы цветомагов остаются при них: их глаза не выцветают никогда.

Убийца – это женщина – уже действует дальше. Она аккуратно затаскивает тело извлекательницы в нишу, наваливает сверху какой-то мусор, потом обтирает руки и клинок о свой плащ.

Клинок прячется в укромное место, и меня окутывает темнота. Здесь я пребываю долгое время. Меня трясет, швыряет в стороны – видимо, убийца бежит? Я теряю всякое представление о времени. Словно я здесь уже вечность.

Наконец клинок вытаскивают в комнате, освещенной светильниками, и передают сгорбленной старухе, которая принимается его мыть в неглубокой емкости. Однако с камня кровь не смывается. Это ведь был алмаз, верно? Но теперь, несмотря на мытье, он остается красным – рубином. Но не просто рубином. Краски перетекают, свиваются спиралями, пульсируют, словно бьющееся сердце. Старуха издает радостный смешок. Она подносит к живому камню увеличительную линзу и внимательно его разглядывает.

Подойдя к рабочему столу, она зажимает рубин