Фантастика 2026-141 - Сергей Витальевич Карелин

С помощью Гретель ему удалось добраться до саркофага и заглянуть внутрь сквозь толстое стекло.

Бруттино стоял на том же месте, где поймал брошенную Гретель пробирку. Вокруг него ледяными россыпями лежали стеклянные осколки. Пол сплошь был покрыт прозрачной жидкостью, и можно было представить, что это вода из тающего льда.

Гензель мысленно содрогнулся, представив, сколько тысяч смертоносных ядов на самом деле находится в этой жидкости. Даже воздух внутри саркофага должен был превратиться в жуткое месиво из всех возможных генетических болезней. Но Бруттино, казалось, совершенно не беспокоился на этот счет. Он глядел на Гензеля сквозь оболочку саркофага, не шевеля и пальцем. Не кричал, не метался, не пытался пробить бронированную преграду острым носом. Просто стоял и смотрел.

Понял все сразу. Умное дерево.

— Кажется, вся эта дрянь и в самом деле не производит на него никакого эффекта, — заметил Гензель вслух. — Гляди, даже кора не потемнела.

— И не произведет, — сказала Гретель, тоже глядя сквозь стекло на деревянную куклу. — Генозелья воздействуют лишь на человека. Ему ничто не грозит. Он не человек.

— Но это зелье…

— Самое настоящее, — заверила его Гретель. — Я не лгала. Это то, что может превратить его в человека. Сотворить с деревянной куклой маленькое чудо.

Гензель знал, что Бруттино не слышит их: толстый слой стекла препятствовал проникновению звуковых колебаний так же надежно, как и молекул воздуха. Янтарные глаза Бруттино мигнули. Теперь, когда пропала необходимость действовать молниеносно, он двигался удивительно размеренно, как подточенное дерево в лесу, медленно клонящееся к земле. У него ушло не меньше полминуты, чтобы поднять уцелевшую пробирку к глазам. Преломленные тонким слоем лабораторного стекла, янтарные глаза приобрели новый, непривычный оттенок.

Гензель глядел на него не отрываясь, забыв про боль.

— Но если он…

Гретель тоже пристально наблюдала за деревянной куклой.

— Да, — просто сказала она. — Теперь у деревянного мальчика появился шанс, на который он раньше не мог и рассчитывать. Он может выпить содержимое пробирки и стать человеком.

— А… потом?

Геноведьма вновь пожала плечами. Где она успела научиться этому типично человеческому жесту?..

— Как только его генетическая структура изменится, вся та зараза, что находится под куполом, мгновенно распознает его как добычу. И вцепится тысячами голодных ртов. Разумное дерево может существовать там бесконечно долго, но живой мальчик не проживет и минуты. А если и проживет, эта минута будет наполнена самой страшной болью из всех, что известна нашему биологическому виду. С другой стороны… С другой стороны, братец, эту минуту он проживет человеком. Много это или мало?

Ганзелю показалось, что ему это мерещится. Что толстый слой бронированного стекла породил какую-то оптическую иллюзию. То, что происходило в саркофаге, не могло происходить на самом деле.

Янтарные глаза Бруттино мигнули. А потом он поднял зажатую в деревянных пальцах пробирку, легко отломил ее пробку и запрокинул склянку над распахнувшейся подобно дуплу пастью.

- Он…

Гретель, сама, вероятно, того не сознавая, схватила Гензеля за раненое плечо – так, что тот едва не взвыл от боли. Они стояли и смотрели, как прозрачная жидкость капает в пасть деревянной куклы. Так пристально, словно каждая капля была песчинкой в невидимых песчаных часах, способных запустить загадочную и, вместе с тем, ужасную по своим последствиям реакцию.

Бруттино медленно выпил все содержимое пробирки и раздавил хрупкое стекло в руке. На пол снежинками посыпалась стеклянная крошка. Он улыбался. Еще один мираж, вызванный преломлением лучей в оболочке саркофага, но Гензель был готов в этом поклясться. Бруттино улыбался.

А потом он начал меняться.

Секунд десять ничего не происходило, а потом его тело начало медленную и жуткую трансформацию. Под сухим внешним покровом начало что-то бурлить, он на глазах светлел и истончался, точно рассасывался. Суставы с хрустом съеживались, делаясь не такими разбухшими. Гензель не должен был слышать хруста – саркофаг был герметичен и звуконепроницаем – но ему казалось, что слышит.

Зеленоватый мох, обрамлявший прежде деревянную голову, желтел и ссыпался вниз. На его месте росли пучки волос. Жестких, но совершенно человеческих, светлых, как свежая древесная стружка. Бруттино выгнулся дугой, запрокидывая голову и дрожа всем телом. Возможно, это был пароксизм блаженства, миг его наивысшего торжества. А может, деревянный человек впервые за свою короткую жизнь почувствовал боль. Боль должна была быть чудовищной – с невероятной скоростью трансформировались все ткани его тела, прорастая нервными окончаниями.

Глаза, прежде похожие на затвердевший древесный сок, втянулись в череп, обрели симметричную форму, тоже посветлели, в них образовались радужка и зрачок. Новый взгляд Бруттино едва не заставил Гензеля отшатнуться от стекла – такой же тяжелый и пронизывающий, но теперь, без сомнения, человеческий.

- Он… Он становится человеком? – выдавил из себя Гензель, не в силах оторваться от этого чудовищного и, в то же время, удивительного зрелища.

- Не на сто процентов, разумеется, - ответила Греттель, наблюдающая за трансформацией деревянной куклы с нескрываемым интересом, - Иначе это было бы чудом даже по меркам геномагии.

Когда преображение завершилось, Гензель готов был поклясться, что все-таки на сто процентов. Внутри саркофага стоял, все еще немного пошатываясь от слабости, человек. В его худом теле, больше подходящем подростку, чем взрослому мужчине, не было ничего того, что могло бы намекнуть на его прежнюю природу. Ни мха, ни древесины, ни янтаря.

Преображенный Бруттино провел пальцами по своему новому лицу, пробуя кожу пальцами и, видно, удивляясь ее непривычной мягкости. Потом по груди, бедрам. Его грудь, ставшая менее массивной, зато пропорциональной, колебалась от дыхания. Лицо нельзя было назвать симпатичным, но по меркам Вальтербурга оно определенно выглядело миловидным и юным. Мальчишеским. Гензель видел, как рот мальчишки приоткрылся, сверкнув белоснежной эмалью – Бруттино смеялся.

Смеялся, глядя ему в глаза сквозь толщу стекла.

- Ты превратила деревянную куклу в живого мальчика, - сказал Гензель благоговейно, мысленно благодаря судьбу за то, что его и Бруттино разделяет неразрушимая преграда, - Можешь говорить что угодно, но это чудо.

Гретель с некоторой досадой дернула себя за прядь белых волос.

- Чудеса геномагии характерны тем, что за них часто приходится платить, братец.

- О чем ты? – настороженно спросил Гензель, - Зелье отравлено? Оно убьет его?

- Нет, я не лгала ему. Зелье самое настоящее.

- О дьявол, - пробормотал Гензель, догадавшись, что она имеет в виду, - Но ведь там, внутри…

Гретель кивнула.

- Да. Возможно, это