Фантастика 2026-49 - Ирина Николаевна Пименова

Когда он насытился, старший из них честно поведал ему всю историю похищения. Неторопливо, без лишних эмоций, — как принято у жителей севера. Туор выслушал его столь же невозмутимо. А потом сказал:

— Верю тебе, воин. Но не могу понять: зачем вы это сделали?

— Слава и доблесть! — выкрикнул младший.

— Справедливо ли: в Нетоне сотни пророчиц, а в Холодном Краю — ни одной! — задумчиво сказал старший.

Средний промолчал. Здесь, в Голубом Лесу, идея уже не казалась ему удачной.

— А зачем вам пророчица? — удивился туор, для которого все нетонские боги — пустой звук. — Мало вам собственных колдунов, которых вы кормите? Эти-то хоть вас лечат! — И младшему: — Велика доблесть: воину справиться с женщиной! Честь ее — честь воина! — добавил он, глядя на смутившегося юношу. — Скажу прямо: на мой взгляд, в вашем поступке разума — как раз на кувшин харуты! Стыдитесь!

Теперь уже два старших брата смущенно опустили глаза: вспомнили, что кувшин харуты был. Но, схватив котоара за хвост, — попробуй отпусти!

— Благодарю за тепло и ужин! — вежливо поблагодарил туор. — Я иду спать. Надеюсь, хоть закон крова для вас священен!

— Да! Да! — рьяно заговорили все трое. — Не тревожься, гость!

Биорк кивнул и, отойдя к пленнице, завернулся в плащ, лег и задремал.

Братья же полночи провели в разговорах, а утром тихо оседлали урров и, не попрощавшись, уехали.

Туор так устал, преследуя их вчера, что проснулся лишь с лучом Таира. Женщина еще спала. Спал привязанный к дереву урр. И тюки с поклажей тоже были здесь. Не было лишь трех норманов.

Биорк с хрустом потянулся. Женщина еще спала. У нее оказалось бледное приятное лицо и очень светлые волосы.

Туор сполоснул лицо в маленьком ручье, протекавшем поблизости, и занялся завтраком. Он слышал, как встала женщина, как она умывалась и причесывалась, но не обернулся. Наконец она сама подошла к костру. Биорк встал, повернулся — глаза у нее были цвета северного моря, а ростом она лишь немного превосходила маленького воина.

— Мое имя Биорк! — сказал туор. — А твое?

— Виарта!

Так он впервые посмотрел в глаза матери Нила.

Сихон отыскал Нила там, где и ожидал: под большой сантаной в полумилонге от реки. Гигант лежал на спине, сложив на животе большие руки. Рот его был полуоткрыт, широкая белокожая физиономия и во сне сохраняла благодушное выражение. Из горла вырывался храп. На холмике груди, сложив крылышки, сидела голубая аллора. Когда тень Сихона упала на нее, ящерица перепорхнула на молодой побег сантаны и уселась между двумя листочками на его макушке. Побег наклонился, и ящерица затрепетала прозрачными крылышками.

Тут Сихон обнаружил, что глаза Нила открыты. Начальник Стражи, скрывая смущение, кашлянул:

— Велено тебе, северянин, спать ночью в отведенном тебе месте.

— Угу, — сказал Нил и закрыл глаза.

Сихон перенес тяжесть тела с левой ноги на правую.

— Ты понял меня? — спросил он настойчиво.

Нил приоткрыл один глаз.

— Я не глухой! — буркнул он и снова захрапел.

Сихон пожал плечами и оставил его в покое.

Теперь, когда смотрел Санти в сияющие глаза, бурные волны мятущихся чувств больше не захлестывали его. Но не разумом сдерживал он себя, а чем-то подобным мускулу, открывшимся внутри. Стоило «напрячь» его — и будто челн в воле кормчего становилась душа его над пенными гребнями чувств.

— Ты быстр в учении! — промолвила фэйра.

— Ты — мой учитель! — ответил юноша. — Могу ли я медлить?

— Санти, Санти! — голос Этайи был нежен, как первый луч Таира. Кисть руки ее спадала с изголовья продолжением струящегося шелкового рукава. Радужный поток волос тек до самого пола, смешиваясь с золотистой шерстью ковра.

— Хочешь, покажу тебе Лес? — спросила она. — Тот, что лежит за Горами Фэйр? Хочешь?

— Как может быть это? — спросил юноша. — Лонги и лонги отсюда до Фэйрских Гор…

Улыбнулась Этайа. Так, как улыбаются фэйры: одним лишь маленьким ртом. Кожа ее жила, как живут речные струи под лучами Таира. Холодными казались черты Этайи, но в холоде этом было больше тепла, чем в самой жаркой из песен Санти.

— Золотой Лес! — прошептала она. — Он близко, близко… Ближе, чем этот дневной луч… Тысяча лонг… Стань легче легкого, Санти… Легче легкого… Замри — и я понесу тебя…

Руки Этайи обняли юношу, нет, не прикоснулись, обняли так, как ветер обнимает встречающего утро. И дымка заволокла его взор. А потом вспыхнул яркий свет, и увидел он синее-синее море. И понял, что летят они над Срединными Водами, так высоко, словно нес их дракон. Но не было дракона под ними — лишь воздух, упругий и твердый, как спина урра. И летели они дальше долго, пока не показались под ними берега Тианны, а выше — чудесные Горы Фэйр. К ним несла Санти Этайа. Несла, как несет ветер легчайший шар эриты.

Видел он внизу голубые заросли «поющего» тростника, видел оранжевые, алые, фиолетовые, пурпурные цвета Тианны. Видел и реки, обильные чистой водой. Но прекраснейшими из прекрасных были аордрео, Золотые Деревья. На краю плоскогорья опустились они, чтоб увидел внизу Санти Сиансур-Эроа, Лес Фейров.

И запела ему Этайа. Не как смертному человеку — как фэйру. Вечной была ее песня. Вечной, как Жизнь. И вновь родился от нее Санти. И нарекла его фэйра: Туон, Темный, ибо во тьме и сквозь тьму лежал его путь. А имя это было — тайным.

И вновь взлетели они над Чудесными Горами, и летели над морем Срединным, о котором говорят: нет голубее вод, чем воды Срединного моря. Когда же легла под ними Черная Твердь, опустились туда, где была их судьба. И узнал Санти боль фэйры, и заплакал в сердце своем.

Обняли его сияющие руки Этайи:

— Прогони боль — и она уйдет!

И так сильна была вера фэйры, что успокоился Санти, уронил черноволосую голову на хрупкое плечо и уснул, как спит на глади морской покинутый ветром корабль.

Так утешила его та, кому не было утешения. И смешались сны их в этот полуденный час, как смешались радужные волосы Этайи с темными кудрями юноши. Сама Судьба отступила от них, стала на страже: никому не позволено тревожить спящих. Только ветру, что сам сродни снам волшебным: никто не знает, откуда пришел он, куда уйдет. Но приход его — благо.

Так прошел день.

— Скажи мне, Тай, куда вы идете? И зачем? — спросил Санти. Он сидел на ковре недалеко от Этайи, полулежавшей на вытканных серебром подушках. Лицо фэйры было