Фантастика 2026-4 - Артемий Скабер

Ещё рывок, последний, на пределе сил.

Я замахнулся и швырнул Ульриха прямо в колодец, как мешок с отбросами. Но вместо глухого удара раздался звук, которого я не ожидал — вопль удивления, чавкающий хруст, словно кто-то раздавил арбуз, а потом сдавленный стон.

Не раздумывая, прыгнул следом. На лету формировал купол эфира над головой, отсекая от чёрной массы тварей, которые уже ныряли за мной, как хищные птицы.

Удар о землю выбил воздух из лёгких. Я приземлился на корточки, широко расставив ноги для устойчивости. Купол мерцал над головой, отделяя от остервенелых тварей, бившихся в него снаружи, как мотыльки в стекло.

Ульрих валялся в паре метров от меня, скрючившись, как креветка. Его тело, судя по всему, собрало все ступеньки, которые он создал для нашего подъёма. Каменные выступы частично обрушились под его весом, превратившись в острые обломки.

Сквозь серебристый купол я видел, как твари кружат над нами. Но странно — они не спускались в колодец. Может, не могут маневрировать в узком пространстве? Или, что более вероятно, предпочитают охотиться под открытым небом? Впрочем, сейчас это не имело значения.

Расширил купол, накрывая им и себя, и Ульриха, который тихо скулил, как раненая собака. Эфир забурлил, охватывая пространство серебристым сиянием, отбрасывая блики на стены колодца.

— Заткнись, — прошипел я, видя, как Ульрих открыл рот для очередного стона. — Если бы я тебя не выбросил, тебя бы сейчас высасывали насухо эти летающие мешки с дерьмом.

— Ты мог бы просто сказать, — просипел он, придерживая правую руку.

— А теперь заткни пасть и дай мне сосредоточиться. Если этот купол упадёт, твоя пьяная тушка будет первым, до чего доберутся твари.

Ульрих зло зыркнул на меня своим единственным глазом, но заткнулся. Он привалился к стенке колодца, шипя от боли, и закрыл глаз, словно собирался всхрапнуть. Что ж, его право. А мне предстояла долгая ночь бодрствования.

* * *

Я держал эфир всю ночь.

Твари, сообразительные суки, придумали новую тактику. Сбрасывать камни в колодец. Булыжники барабанили по куполу, тестируя его на прочность, как артиллеристы проверяют стены крепости. Один особо крупный булыгань даже прорвался сквозь истончившийся участок защиты и угодил Ульриху прямо в лоб. Тот взвыл от боли, проснувшись, но почти сразу отключился снова, словно выключили рубильник.

К рассвету пожиратели отступили. Они растворились в первых лучах солнца, как кошмарный сон. Я опустил купол, чувствуя, как от усталости дрожат руки и подкашиваются ноги.

Ульрих проснулся спустя час после восхода. Солнце уже вовсю пекло, а я сидел, привалившись к стене колодца, не в силах шевельнуться. Глаза слипались, мышцы ныли.

Мужик сел, держась за голову и нелепо озираясь, будто не понимал, где находится. Всё его тело было покрыто синяками и ссадинами всех оттенков от зелёного до фиолетового. На лбу красовалась здоровенная шишка с запёкшейся кровью, похожая на третий глаз.

— Какого… хрена? — он уставился на меня здоровым глазом, в котором читалось полное недоумение. — Где это мы?

— В колодце, идиот, — буркнул я. — Там же, где и вчера.

— А почему у меня болит… — он ощупал свою голову и взвыл, нащупав рану. — Аййй! Это что, кровь? Какого чёрта, Марк? Ты меня ударил?

— Нет, мать твою, это на тебя камень свалился! — я поднялся на ноги, чувствуя, как внутри всё клокочет от ярости. — Пьянь ты подзаборная! Какого хрена случилось в той таверне?

Ульрих моргнул, глядя на меня мутным взглядом, который медленно прояснялся. На его лице промелькнуло виноватое выражение, смешанное с болью. Он продолжал ощупывать свой лоб, морщась каждый раз, когда пальцы касались шишки.

— Ну, я выпил с мужиками, — промямлил он, облизывая пересохшие губы, покрытые белыми корочками. — Чуть поболтал. Нельзя отказываться — обидятся. Местные традиции, всё такое…

— Правда? — я оскалился, подходя ближе. — А про те условия, что предлагал этот жирдяй, Брозд, ты тоже «чуть поболтал»?

— Ты согласился на условия? — Ульрих вдруг встрепенулся, его глаз расширился от испуга. — Хотя, если мы тут, то нет. Нужно было соглашаться! Плевать на все эти клятвы!

— Да что ты говоришь! — я сжал кулак так, что ногти впились в ладонь до боли. Хотелось размазать его физиономию по стене колодца.

— У них тут культ слова, — Ульрих аккуратно разлеплял слипшиеся от крови волосы, морщась при каждом движении, как от зубной боли. — Слово — это всё. Дал слово — держи, иначе станешь изгоем. Никто не будет иметь с тобой дел.

— Слова? — я вспомнил сцену на базаре, когда Брозд договаривался с мясником. — Да, что-то такое было.

— Они доверяют друг другу просто по обещанию, — кивнул Ульрих, тут же схватившись за голову от боли. — Никаких магических клятв. Ну, ещё рабские ошейники используют, чтобы не обманули, но это другое. Пошли бы в ту банду, покивали головой и дальше занялись своими делами.

— Я не даю обещаний просто так, — отрезал я, отворачиваясь.

— Так ты из этих? — Ульрих расплылся в улыбке, которая тут же сползла с его лица, когда он заметил мой взгляд. — Человек чести и прочая чушь?

— Типа того, — буркнул я.

Ульрих с трудом поднялся на ноги, держась за стенку колодца, как пьяный за фонарный столб. Его шатало из стороны в сторону, и я даже не мог понять — от вчерашней выпивки или от удара камнем.

— Ладно, плевать, — махнул я рукой. — Зато мы пережили ночь. Знаешь, что это значит?

— Мы прошли, — кивнул Ульрих, потирая свою шишку с таким видом, будто пытался вправить себе мозги. — Теперь к нам будут относиться по-другому. Никто не станет приставать. Мы официально можем оставаться в Соле, и никто даже слова не скажет. Только нужно зайти за разрешениями.

— Куда?

Ульрих медленно поднял голову. Он улыбнулся, и эта улыбка на его изувеченном лице, с одним глазом и огромной шишкой на лбу, выглядела как гримаса боли, смешанная с безумием.

— К Виконту.

* * *

Выбираться из колодца оказалось тяжелее, чем я ожидал. Ульрих, вчера так лихо создававший каменные выступы, теперь был слабее новорождённого котёнка. После нескольких неудачных попыток сформировать хоть что-то, напоминающее лестницу, он сдался, привалившись к стене.

— Ты как хочешь, а я пока посплю, — пробормотал мужик, прикрывая свой единственный глаз