Фантастика 2026-117 - Елена Свободная

— Что ты делаешь? — спросила подошедшая Лада.

— Даю вашему командиру шанс, — ответил я, стараясь не смотреть девчонке в глаза.

Я взял безвольную руку Бориса и вложил в нее рукоять его меча. Потом обхватил его ладонь своей и приставил клинок к груди умирающего парня.

— Нет! — Лада шагнула вперед, но Вележская преградила ей путь.

— Не мешай, — холодно сказала Ирина. — Он знает, что делает.

Я встретился взглядом с Борисом. В его глазах читался вопрос.

— Ты умрешь, — сказал я. — Или станешь трехрунником. Выбор за тобой.

Он понял. Его пальцы судорожно сжались на рукояти. Вместе мы направили острие к сердцу бессознательного парня.

— Прости, Миша, — прошептал Борис.

Клинок вошел в тело легко. Михаил дернулся и затих навсегда. И в ту же секунду левая рука Бориса вспыхнула ослепительным светом.

Я никогда не видел, чтобы Руна проявлялась с такой силой. Золотое сияние было настолько ярким, что пришлось зажмуриться. Борис закричал — не от боли, а от экстаза, от Силы, вливающейся в его тело.

Турисаз выжигала себе путь рядом с двумя другими Рунами. Кожа деформировалась и восстанавливалась, принимая новый символ. Борис вытащил костяной шип из груди, и охваченная золотым свечением глубокая рана начала зарастать на наших глазах.

Когда сияние погасло, он посмотрел на меня другими глазами. В них больше не было страха смерти — только удивление и любопытство?

— Почему? — удивленно спросил Борис.

— Потому что мне нужны союзники, — честно ответил я. — Сильные союзники. А еще…

Я замолчал и пристально посмотрел на Бориса.

Понимание озарило его лицо.

— Долг Крови, — прошептал он.

— Именно!

Борис поднял левую руку. Три Руны на его запястье пульсировали в такт с ровным сердцебиением.

— Я, Борис Торопецкий, принимаю Долг Крови перед Олегом Псковским. — Его голос окреп, наполнился силой, которую давали древние слова. — Моя сила — его сила. Моя жизнь — его жизнь, до смерти или до полной уплаты долга.

— Долг принят, — ответил я, соблюдая формальность.

Борис улыбнулся и вытер кровь с лица.

— Умно, — весело сказал он. — Очень умно. Сделал из умирающего союзника и вечного должника…

Я отвернулся. Большинство кадетов смотрели на меня. Но для меня был важен лишь один взгляд — Лады. Взгляд, полный презрения и непонимания. И я читал в этом взгляде, что больше не увижу ее ночью на берегу ручья и не прильну губами к ее манящим губам. Девчонка была не готова принять меня таким, каким я медленно, но верно становился — похожим на тех парней, которые хотели ее изнасиловать и убить.

Я отвел взгляд и посмотрел на Ростовского. Он глядел мне в глаза, не мигая, и одобрительно улыбался. Мне почудилось в этой искренней улыбке торжество победы и я улыбнулся в ответ. Улыбнулся, не разжимая скрежещущих от ярости зубов. Улыбнулся, чтобы не бросится на парня и не вбить эту его улыбку в череп до самого затылка.

Глава 16

Разбор полета

Вечер опустился на Крепость тяжелым покрывалом, окрашенным в багровые тона догорающего дня. Но сегодня это был не просто закат — алеющее небо напоминало зарево погребального костра, который уже скоро запылает в Крепости.

По случаю первой официальной охоты на Тварей все тренировки были отменены. Никто не махал деревянными мечами, не отрабатывал приемы, не бегал по лесным тропам. Те, кто смог уснуть — отсыпался, а те, кто не смог не знали куда деться от назойливых мыслей. Вечером все команды собрали в Крепости для прощания с погибшими.

Я стоял на заполненной кадетами площади и наблюдал, как безруни складывают последние тела павших на погребальный помост. Дрова были уложены в несколько ярусов, пропитаны маслом и благовониями, чтобы перебить запах горящей плоти. Но ничто не могло заглушить этот сладковатый, тошнотворный аромат, который навсегда врезался в память во время первого погребального костра.

В нашей команде погибли четверо. Трое кадетов — от когтей Твари, и один, Анна — от меча Вележской. В остальных командах потери были куда серьезнее — всего этой ночью из леса не вернулись около пятидесяти человек. Кто-то пал от когтей и клыков Тварей, кто-то — от мечей кадетов из других команд. Первая официальная охота превратилась в бойню, которую, несомненно, и планировал воевода.

При этом дополнительную руну обрели всего два человека почти из тысячи, включая Вележскую. Непростительная трата ценного ресурса — именно так бы оценили произошедшее наставники. Десятки молодых жизней, оборванных ради двух новых рун. Даже по меркам Игр это был чудовищно низкий «коэффициент полезного действия».

В моей команде осталось шестьдесят восемь человек. Двоих тяжелораненых спасла от смерти целительница. Она работала всю ночь и утро, вытаскивая раненых с того света. Минувшей ночью эта святая женщина совершила подвиг, и оставалось только догадываться — скольких лет жизни ей это стоило.

Воевода лично поджег костер факелом, и пламя жадно побежало по пропитанным маслом дровам. Я смотрел на пляску оранжевых языков пламени, вдыхал сладковатый аромат горящей плоти и вспоминал первый костер. Вспоминал то, что чувствовал тогда: ужас, отвращение и непреодолимое желание бежать подальше от этого кошмара.

Сейчас я уже не испытывал ужаса. И угрызений совести — тоже. Признавать это было страшно, но я не любил лгать самому себе. Четыре руны изменили меня на фундаментальном уровне. Смерть стала обыденностью, человеческая кровь — острой приправой к серым будням, а чужая боль — абстрактным понятием, не вызывающим эмоционального отклика.

Меня беспокоил Свят. Весь день он провел у кромки леса, сидя на ограде и глядя в его темную глубину. Спина друга была напряжена, плечи опущены, а руки сжимали деревянную перекладину так сильно, будто перед ним простиралась бездонная пропасть. Разговаривать Тверской ни с кем не хотел, а от Вележской демонстративно отворачивался и старался держаться подальше.

Причина его состояния не вызывала сомнений. Ночью Свят отказался от убийства смертельно раненого кадета. Отказался от следующей руны, которую очень хотел заполучить. А еще он потерял веру в близких людей: в меня и Ирину. Это окончательно выбило его из колеи.

Если он не примет реальность Игр, то погибнет. А я не хотел потерять еще и его. Из всех людей в этом проклятом месте Свят был единственным, кого я все еще мог назвать другом. Пусть и с оговорками.

Воевода отвернулся от бушующего пламени