"Фантастика 2026-178". Компиляция. Книги 1-22 - Екатерина Насута

— Вин там дни считает, — Калюжный ткнул в меня пальцем. — Як ты.

— Я не считаю.

— Ага, — не поверил Калюжный

Бутылку они привезли, потому что не могли не привезти, и она простояла в тумбочке до вечера, потому что днём было нельзя, а вечером стало можно.

Пили по-госпитальному: из мензурок, добытых Львом в перевязочной честным обменом на две папиросы, разбавляя водой, закусывая повидлом прямо с ножа. Ковригин объявил, что ему пить категорически запрещено, и выпил. Сташевский сказал, что лётчикам можно. Сивуха попросил налить «чуть-чуть, для ноги», и уточнил, для которой именно, и все посмеялись, включая его самого.

Женя пить не стал, но сидел с нами и слушал.

К одиннадцати Калюжный дошёл до состояния, когда в нем пробуждается тоска по морю?

— От у нас на «Червонной» був случай…

— Петь.

— Шо?

— Ты завтра во сколько уезжаешь?

— В шесть, — он посмотрел на бутылку. — Ну то есть в семь.

— Тогда рассказывай быстро.

Он рассказал быстро — минут за сорок. Прощались утром, во дворе, и прощание вышло короткое, потому что все было уже сказано, а похмелье убило остатки энтузиазма.

— Ну.

— Ну.

— Ты давай тут. Комиссия эта — ты им скажи, шо годен. Ты умеешь говорить, я знаю.

— Скажу.

— И бок береги.

— Спасибо, Петь.

Он потоптался, потом всё-таки обнял меня, аккуратно, за плечи.

— Васько. Я тебя серьёзно спрашиваю. Здоровались?

— Некому, Петь. Ушли все. Думаю — в день победы придут.

Калюжный отстранился и посмотрел на меня очень внимательно, и я по его лицу понял, что это ему понравилось ещё меньше, чем если бы я сказал «здоровались».

— Ты пиши, — велел он. — Не про здоровье. Просто пиши.

— Напишу, Петь.

Артисты приехали второго июня.

Про это объявили за три дня, и три дня госпиталь жил как перед праздником: мыли полы дважды, вынесли из актового зала лишние койки, откуда-то принесли стулья. Ходячих построили и объяснили, чтоб не курили в зале. Лежачим пообещали, что к ним придут отдельно, в палаты.

Бригада была маленькая — шесть человек. Баянист, две певицы, чтец, конферансье и человек с бородой, который оказался фокусником.

Начали они с того, что баянист сломал стул.

Стул был из зала, старый, с гнутыми ножками, а баянист был мужчина солидный, и когда он сел и растянул меха, стул под ним крякнул и осел. Баянист оказался профессионалом, и сел на пол, не переставая играть.

Зал заржал на весь санаторий.

— Товарищи! — конферансье выскочил вперёд. — Прошу отметить: инструмент не пострадал.

После еще одного взрыва хохота концерт пошел как надо. Пели старое и новое, читали Симонова, фокусник вынимал из-за уха у пожилого санитара папиросы одну за другой, и санитар делался всё более обиженным, потому что папиросы фокусник забирал себе. Певица помоложе спела что-то про синий платочек, и в зале стало тихо, а Сивуха у меня за спиной шумно вздохнул.

Смотрел я на всё это не совсем как все. Я видел, что зал холодный, что звук в нём никакой, что двое в первом ряду спят, а один в середине плачет, и никто на него не смотрит, потому что здесь это нормально. Видел, что певицы поют в халатах поверх платьев, потому что в зале плюс двенадцать. Видел, что баянист играет левой рукой не всё — у него на левой не хватает мизинца, и он старается играть так, чтобы это не мешало литься мелодии.

В мои времена такие концерты показывали по телевизору — гладкие, с ровным светом, с нарядными чистыми людьми, и там всегда всё выходило торжественно.

Здесь торжественно не выходило. Здесь было холодно, накурено, кто-то кашлял, а на сцене работали шесть уставших людей, которые за неделю дали пару десятков концертов и завтра поедут дальше.

Работали хорошо. Профессионалы. Уважаю.

Того, с бородой, звали Аркадий Львович Бурмин, и после концерта он оказался рядом со мной у окна в коридоре — курил.

— Позволите?

Он показал портсигар. Я взял.

— Аркадий Львович, — представился он. — А вы, судя по планке, воевали.

— Есть немного.

— Я тоже воевал. В шестнадцатом году. С тех пор я по этой части выступаю.

— Фокусы?

— Фокусы, — он усмехнулся. — До войны, знаете, я был не последний человек в своей области. Небольшая известность, гастроли, афиши. А теперь выясняется, что я нужнее вот здесь, в холодном зале, чем был там. Обидное, но полезное знание о себе.

Он затянулся и посмотрел в окно.

— Вы это к чему? — спросил я.

— Ни к чему. Вы стояли и смотрели на нас нехорошим взглядом. Как приёмщик на базе.

— Профессиональная привычка.

— Это я как раз понял, — Бурмин кивнул. — Молодой человек, а можно вопрос не по чину? У вас в части музыканты есть?

— Есть один сержант. Сейчас на курсах, вернется лейтенантом. На пианино хорошо играет, теперь гармошку осваивает.

— Как зовут?

— Колькой, — ответил я и понял, что не помню его фамилии — Колька он и в Африке Колька. — Я не специалист, но осторожно предположу, что у него талант. Но с практикой нынче туго.

— Это ничего не значит. — Бурмин пожал плечами, — это как раз лучше всего. У меня напарник был, до тридцать восьмого работали вместе — он начал в двадцать четыре года, а в тридцать играл в театре. Так что вы своему сержанту скажите, чтоб не бросал.

— Скажу.

— И пусть найдёт себе инструмент получше гармошки.

— А это уж он сам. Найдёт.

* * *

Восьмого числа, около полудня, в палату вошёл Сташевский, сел на койку и стал крутить в руках портсигар.

Портсигар был немецкий, серебрёный, с чеканкой и с гравировкой готическим шрифтом на внутренней стороне крышки. Вещь дорогая и приметная. Убедившись, что все мы на него смотрим, Сташевский щелкнул крышкой:

— Триста рублей. Сам бы такой в Москве за тыщу не купил.

— У кого взял?

— Разведчик тут ходит. С медалью.

Я сел на койке.

— Маленький? Быстрый? Говорит много?

— Ну да. А что?

Я оделся и пошёл смотреть. Первые улики были найдены на третьем этаже, в коридоре перед палатой выздоравливающих, откуда доносился