"Фантастика 2026-178". Компиляция. Книги 1-22 - Екатерина Насута

выйдешь на бревно с борцом-классиком, который весит на двадцать килограммов больше, у которого не простреляно бедро, и он в теории завяжет меня в узел.

И то и другое — конец.

— Шабанов, выйти из строя.

Он вышел, довольный, и начал закатывать рукава. Я снял часы, отдал писарю подержать:

— Рота, разомкнись. Дайте место.

Строй раздался полукругом — охотно, быстро, кто-то присел на корточки, чтоб лучше видеть. Тюлькин, стоявший с краю, немедленно начал что-то шептать соседу, и я готов был поспорить на месячный оклад, что он принимает ставки.

Я снял ремень и отдал тому же писарю. Рукава гимнастерки закатал. Шабанов встал в стойку. Стойка у него была хорошая, настоящая: чуть боком, колени мягкие, руки вперёд, ладони открыты. Он подсел, качнулся с ноги на ногу, проверяя траву, и я увидел, как у него поехали плечи — он уже прицеливался.

— Вы это, товарищ капитан, — сказал он миролюбиво. — Вы за бок не бойтесь. Я аккуратно.

— Спасибо, боец, — хохотнул я.

Мы начали сходиться. Он неспешно шёл в захват, уверенный в своих силах настолько, что на лице читались мысли о том, как сильно его будут уважать бойцы за то, что он сломал новичка-капитана. Я сделал два шага навстречу и на третьем, когда до него оставалось меньше метра и он уже потянулся ко мне открытыми ладонями, резко ударил его в челюсть снизу-сбоку. Костяшки отозвались, Шабанов мешком рухнул на траву.

Нокаут.

В саду стояла тишина.

— Оказать помощь! — скомандовал я, указав на ефрейтора.

Тишина продержалась ещё секунду, потом рота вспомнила, что умеет двигаться. Двое подхватили Шабанова под мышки и перевернули на бок, третий побежал к бочке у забора и вернулся с полным котелком, расплёскивая на ходу.

— Гриш. Гриша!

Первую пощёчину ему отвесили осторожно, вторую — от души, а на третьей тот, кто бил, оглянулся на меня, будто спрашивая разрешения. Я кивнул.

Вода плюхнула Шабанову на лицо и за воротник. Он булькнул, дёрнулся и открыл глаза — сначала один, потом второй, и оба смотрели в разные стороны.

— Живой, — доложили мне из-под яблони.

— Вижу, что живой. Посадите.

Его посадили. Он посидел, потрогал челюсть, подвигал ею вправо-влево, проверяя, на месте ли, и обнаружил, что на месте. После этого он поднял глаза и нашёл меня. Обиды в них не было. Было очень внимательное недоумение — так смотрит человек, у которого только что сломался понятный ему мир и который очень хочет узнать, как теперь этот мир устроен.

— Встать.

Он встал. Покачнулся, но встал.

— Ефрейтор Шабанов, вы предложили командиру роты бороться. Я вам объясню, почему это глупость, — я говорил громко, чтобы слышали все шестьдесят три. — Борьба — это спорт. В спорте есть правила, есть ковёр, есть судья и есть уважение к сопернику. Немец про эти правила не слышал. Он вас будет бить сзади, в темноте, ножом и по затылку, и никакого судьи там не будет.

— Так я ж…

— Молчать. Я не закончил, — я повернулся к строю. — Борьба — это отлично. Борьба в роте была раньше меня, и это наследство я сохраню. Шабанов, продолжишь ее вести. Мне нужно, чтоб каждый в этой роте умел свалить человека и умел не дать свалить себя. Это в разведке нужнее, чем стрельба.

Пауза.

— Соперник у нас с вами один, и он в четырнадцати километрах отсюда. Ясно?

— Ясно, — выговорил Шабанов.

— Не слышу.

— Ясно, товарищ капитан!

— Встать в строй.

Он встал в строй, и по дороге — я видел — потрогал челюсть ещё раз, и на лице у него было выражение человека, которому объяснили новую и очень интересную вещь.

Строй смотрел на меня иначе, чем пять минут назад. Не любовь, конечно, но уважение зарождается.

— Разойдись.

Уже уходя, я услышал за спиной приглушённое:

— … так я ж на Гришу ставил.

— А я говорил.

— Так кто ж знал.

— Тюлькин знал, — мрачно сказал третий голос. — Тюлькин всегда знает.

* * *

Рота разошлась, а ко мне подошел Мятлев.

— Товарищ капитан.

— Слушаю.

— Гриша не со зла. Он такой.

— Знаю, что не со зла. Со зла было бы проще.

Мятлев чуть заметно усмехнулся — в первый раз за всё время.

— Разрешите вопрос?

— Разрешаю.

— Вы Заславского видели?

— Нет.

— А про руку знаете?

Я посмотрел на него. Он знал, что командир больше не вернется, и три недели держал это при себе, потому что рота, которая ждёт командира, воюет лучше роты, которая знает, что не дождётся.

— Знаю.

— Ну и хорошо, — Мятлев кивнул. — Разрешите изложить мнение, товарищ капитан?

— Разрешаю.

— Роту вы получили хорошую. Люди тут злые, обученные, половина с Керчи. Они вас месяц будут пробовать на зуб, а вы их не ломайте — они сами устанут. А вот если вы их положите по глупости — хоть одного, хоть на первом поиске — то дальше уже ничего не будет, и я вам ничем не помогу.

— Это всё?

— Это всё.

— Тогда слушай ответное мнение, — я подошёл ближе. — Вы три недели командовали ротой, и рота цела. Это я запомнил. Но роту вы мне сдадите не по-хорошему, а по описи, с ведомостями, до последнего диска. И сдавать будете завтра с утра, потому что послезавтра я иду смотреть передний край, и я хочу знать, с чем иду.

— Есть.

— И ещё. Заславский вернётся или нет — это не ваше и не моё дело. Пока он в госпитале, рота моя.

Мятлев подумал.

— Понял.

И ушёл.

Ночевать меня определили в тот же двор, в хату, где жил командный состав. Жильцов кроме меня было немного — двое. Младший лейтенант Бабенко — лет двадцати, из училища, три месяца в дивизии, разговаривал со мной подчёркнуто по уставу и от этого казался вдвое младше. И старшина Тюлькин — лысоватый, круглый, лет сорока, который встретил меня фразой:

— Товарищ капитан, вы яйца будете?

— В каком смысле?

— В прямом. Варёные. У меня шесть штук.

— Прекрасно, — оценил я. — А у меня отличный шмат сала завалялся.

Мы кушали, и я слушал, как он рассказывает про роту. Рассказывал охотно и с подробностями, которые в ведомости не попадают. Рассказывал, что