"Фантастика 2026-178". Компиляция. Книги 1-22 - Екатерина Насута

Мятлев — золото, но упрямый, и если упёрся, то всё. Что Шабанов дурной, но не злой, и его надо просто занимать делом, иначе он начинает выдумывать. Что Пшеничный, снайпер, человек тяжёлый, разговаривает мало и только по делу, и лучше его не трогать вообще, а надо чего — через Мятлева. Что Бабенко пацан хороший, но роты боится больше, чем немцев, и рота это чует. Что фельдшер у них Зинаида Павловна, сорока трёх лет, курит крепче любого мужика и разговаривает так, что краснеют бывалые.

— А вы, товарищ старшина, тут давно?

— С февраля.

— И уже всё про всех знаете?

— Так это ж моя работа, — удивился Тюлькин. — Я старшина. Я если про людей знать не буду, я им что, портянки правильно выдам?

Утром я пошёл смотреть роту в деле — не в поиске, а просто, на занятиях. Занятия шли своим ходом, и шли они хорошо. Мятлев гонял вторую группу на макете немецкой траншеи, вырытом тут же за садом, и гонял грамотно: по секундомеру, с повторами, с разбором ошибок. Шабанов возился с новичками на бревне и, увидев меня, вытянулся так, что чуть не уронил того, кого держал.

А на краю сада, у забора, лежал человек с винтовкой и смотрел в оптику на дальний конец поля. Я подошёл и сел рядом на корточки.

Человек не пошевелился.

— Пшеничный?

— Так точно.

— Что смотрите?

— Ветер.

Я посмотрел туда же. Поле как поле, до дальнего края метров восемьсот, над ним колыхалась трава.

— И как?

— Слева тянет. У земли слабее, наверху сильнее. К одиннадцати ляжет.

Он говорил, не отрываясь от прицела.

Я снял с плеча свою Мосинку с оптикой и положил рядом на траву, стволом в поле. Пшеничный оторвался от прицела и посмотрел — не на меня, на винтовку.

— Разрешите, товарищ капитан?

— Разрешаю.

Он протянул руку, взял винтовку, повертел, глянул на крепление, на потёртое до белизны цевьё, на царапину поперёк прицельной планки.

— Тридцать девятого года, — он взвесил её на ладони. — Ствол хороший. Хозяин её любил.

— Любил, — подтвердил я. — И первый, и второй.

— Где они?

— На Кавказе остались.

Пшеничный положил винтовку обратно на траву, ровно туда, откуда взял, и вернулся к прицелу. Минуты полторы мы молчали.

— Вы из неё стреляете, товарищ капитан?

— Стреляю.

— Плохо, наверное.

— Плохо, — согласился я. — Но лучше, чем никто.

Пшеничный хмыкнул. Как я узнал позже, за весь тот месяц это был самый тёплый разговор, который у Пшеничного с кем-либо состоялся.

Зинаиду Павловну я увидел в тот же день, ближе к вечеру, и увидел издалека. Она стояла посреди двора, широко расставив ноги, курила и говорила что-то бойцу, который был выше её на голову и стоял по стойке смирно. Что именно она говорила, я не слышал, но боец за полминуты сменил три цвета.

Потом она заметила меня и пошла навстречу, не докурив.

— Товарищ капитан.

— Товарищ военфельдшер.

— Раздевайтесь.

— Простите?

— Ваши иссохшие прелести меня не интересуют, — хохотнула она. — Гимнастёрку снимите, у меня в списке личного состава появился новый человек с двумя сквозными двухмесячной давности. Я должна на них посмотреть.

Смотрели мы в хате, при керосинке. Она размотала, посмотрела бок, потом бедро, помяла, спросила, что тянет, я ответил, что ничего, а она изящным матом попросила не врать.

— Тянет на длинных переходах, — признался я.

— Ага. И на подъёме тянет. И на второй час ходьбы. И к дождю.

— К дождю пока не проверял.

— Проверите, — она отвернулась, давая одеться. — Товарищ капитан, я вам мешать не буду, но и вы мне не врите.

— Договорились.

— Не договорились, а так точно.

— Так точно.

— Вот, — Зинаида Павловна закурила прямо в хате. — А теперь скажите: как спите?

Второй раз за два месяца я услышал этот вопрос от медика, и второй раз соврал.

Востриков вызвал меня в полдень следующего дня и вручил задачу. Я шёл в разведотдел и по дороге прикидывал: дивизия на пополнении, немец в четырнадцати километрах, передний край стабильный, значит, скорее всего, наблюдение, потом поиск, потом язык.

Востриков положил передо мной три листа.

— Опись имущества. Приём-передача. Ведомость по вооружению. И вот это — отчёт по расходу боеприпасов за второй квартал, его Заславский не сдал, потому что его ранило четырнадцатого числа, а сдавать надо было пятнадцатого.

Я посмотрел на листы.

— Товарищ майор, а немец?

— А немец никуда не денется, — Востриков придвинул к себе следующую папку. — Он в четырнадцати километрах и в ближайший месяц там и будет. Дивизия на пополнении. Пополнение надо учить, а учить надо по плану, а план у нас утверждён на июль.

— Разрешите вопрос?

— Разрешаю.

— Наблюдение за передним краем ведётся?

— Ведётся. Полковой разведкой.

— А моя рота?

— А ваша рота, товарищ капитан, приводит себя в порядок и готовит пополнение. Задачи получите, когда дивизию поставят в первый эшелон, — Востриков придвинул ко мне чернильницу. — Сдавайте отчёт до пятницы.

Я взял листы и остановился в дверях:

— Товарищ майор, а если я схожу посмотреть на передний край? Сам, с двумя людьми. Без задачи, просто посмотреть.

Востриков поднял голову.

— Зачем?

— Чтоб потом не смотреть в первый раз, когда прикажут.

Он смотрел на меня секунд пять.

— Участок полковой, — выговорил он наконец. — Полк вас туда не пустит без бумаги, а бумагу вам никто не даст, потому что вы там никто. Идите и пишите отчёт.

Я вышел, постоял на крыльце и, поморщившись от неприятной для меня бумажной работы, пошел писать отчет по расходу боеприпасов за второй квартал. Я его писал в жизни четыре раза, и все четыре раза он у меня сходился со второй попытки, потому что первая всегда была честная. Здесь задачу облегчало то, что «честно» у меня при всем желании не получится — я же не видел.

Закончив, я пошел искать Мятлева, и нашёл его в саду.

— Товарищ старший сержант, у нас в роте кто-нибудь ходил на этот участок? До ранения Заславского.

— Ходили. В мае трижды.

— Кто?

— Я ходил. Шабанов. Пшеничный на дневку сидел.

— Схема есть?

Мятлев чуть помедлил.

— Схема есть у меня