"Фантастика 2026-178". Компиляция. Книги 1-22 - Екатерина Насута

Две гранаты ушли назад, в кустарник, лопнули там, и немцы на секунду убрали головы.

— Пошли! Двадцать шагов и легли!

Прошли двадцать, плюхнулись в ручей. Пулемёт из траншеи прошёлся по тому месту, где мы только что были.

— Ещё! Гранатой! Три!

Курочкин, тащивший немца за шиворот, бросил гранату одной рукой и бросил плохо — она легла в десяти метрах, и осколки прошли над нами. Я его за это пнул, не глядя, ногой в бедро.

— Не с руки бросай, дурень, положи немца! Немец подождёт!

— Он бежать хочет!

— Значит *** ему!!!

Пулемёт с высотки опустился. Первая очередь легла по воде в двух метрах от Демидова, и Демидов сделал единственную ошибку за ночь — попытался вскочить

Я схватил его за ремень и уронил обратно:

— Лежать! Лежать, дебил!!! Считай до пяти и ползи! Раз! Два!..

С высотки било ровно, длинными, и вот эту точку надо было гасить, а гасить её было нечем: до неё сто двадцать метров вверх по склону, и туда никто не добросит.

Тут Бабенко швырнул гранату. До пулемета не добросил, но получилось даже лучше — граната легла перед бруствером недалеко от ствола, и в свете осветительных ракет было видно, как подпрыгнул от взрыва пулемет.

А бросок-то был метров на сорок пять, снизу вверх, из положения лёжа-на-боку, в воде, под огнём.

— Молодец! — заорал я. — Ещё есть?

— Одна!

— Держи вторую!

Мы шли по руслу ещё четыреста метров, короткими рывками, и я всё это время орал. Орал, кто куда ползёт. Орал, кому бросать. Пнул Курочкина второй раз — за то, что он поднял голову. Толкнул Шабанова в спину, потому что тот развернулся стрелять, а стрелять было не в кого и незачем, нужно было уходить.

Пленный немец на середине пути попытался удрать — вскочил, рванулся вбок, к берегу — в самой суете, когда все смотрели назад. Бабенко достал его в один шаг, свалил и приложил лицом о камень.

— Сука, лишь бы челюсть не сломал, нахер нам такой язык? — расстроился я.

Немец тем временем вполне отчетливо матерился по-немецки.

— Говорить может, командир! — отозвался Бабенко.

Пулемёт из траншеи потерял нас за поворотом. Ракеты за нашими спинами продолжали взлетать, но толку уже не было.

К своим вышли в три двадцать. На рубеже я пересчитал. Шестеро. В траншее у своих пересчитал ещё раз, при свете. Шестеро. Нормально — Пахомова жаль, но он погиб по собственной тупости.

Немца сдали, я отправил Курочкина за фельдшером, потому что у Демидова была рассечена бровь, и он этого не заметил, а сам сел на дно траншеи и стал считать в третий раз, уже просто по головам, тыча пальцем.

— Шабанов. Пшеничный. Бабенко. Курочкин. Демидов.

Пять.

Я досчитал до конца и посмотрел вокруг, потому что не хватало одного, и я его искал.

— Товарищ капитан, — заметил Бабенко.

— А? — отозвался я.

— Шестой — это вы, — напомнил он.

Действительно, что это я? Госпиталь этот, мать его, совсем размяк — вон как после простенькой в разрезе всей моей профессиональной деятельности вылазки трясет.

Востриков принял доклад в шесть утра. Приведенный нами связист оказался крепким, и информацию из него вытягивали чуть дольше, чем планировалось. Он был из батальона связи, тянул линию к тому самому наблюдательному пункту на высотке, и он знал схему проводной связи на всём участке, включая запасные узлы. К девяти его увезли дальше, а Востриков потом сказал, что за него отдельно благодарили.

Про потерю я доложил как есть: рядовой Пахомов при отходе самовольно сошёл с маршрута группы и подорвался на противопехотной мине.

Востриков записал.

— Почему сошёл?

Я мог сказать много, но не стал:

— Считал, что берегом безопаснее.

Востриков посмотрел на меня, и я понял, что он услышал ровно то, что я не сказал.

— Идите отдыхать.

В роту я вернулся в восьмом часу.

Рота уже всё знала — рота всегда всё знает раньше начальства — и рота стояла и смотрела на меня. Смотрела не так, как смотрели мои прошлые бойцы, которые за мной хоть в ад, но смотрела хорошо — теперь я знаю, что больше с тропы никто без приказа не сойдет.

Позже, когда мы завтракали, Шабанов, не переставая жевать, объявил на весь сад:

— А лейтенант-то наш — во!

И показал большой палец.

Бабенко покраснел до ушей и стал смотреть в котелок. А в девять часов, когда он попытался поднять свой взвод на занятия, взвод поднимался одиннадцать минут, а трое так и не встали, пока не подошёл Мятлев.

Глава 9

Полтора месяца пролетели быстро, как всегда бывает, когда работаешь. После того июльского поиска рота сходила ещё дважды. Первый раз ходил Мятлев со своей группой — за языком, взяли, вернулись без потерь, доложили коротко. Второй раз ходил я.

Участок нам нарезали от отдельного дерева до старой силосной ямы. Я посмотрел на это дело двое суток и понял, что от силосной ямы и левее, метров на триста, у немцев прогалина в проволоке — они её чинили и не дочинили, потому что там сыро и колья не держатся. Триста метров левее означало чужой участок, но не чужой дивизии, а соседнего полка нашей же.

Я взял левее, и мы стали ждать у пролома в проволоке. Дождались — прибыла саперная команда под командованием фельдфебеля, и проволоку починить мы им не дали.

Шабанов взял фельдфебеля один, без шума, потому что фельдфебель отошёл в кусты по надобности, и это была та часть немецкого распорядка, на которую никакие уставы не влияют.

— Товарищ капитан, — доложил он потом, очень довольный. — А я его борцовским взял. Помните, вы говорили — с ножом и по затылку? А я борцовским.

— И как?

— Так он же в штанах спущенных был — чем хошь бери!

В расположение вернулись в отличном настроении. Мятлев на разборе объявил, что за три недели это лучшая работа роты, и сказал это при мне, но не мне, а роте, что было правильно.

Рота за эти полтора месяца изменилась. Не так, чтоб они меня полюбили — до этого было далеко, — а так, что перестали проверять. Приказы выполнялись сразу, и, что важнее, выполнялись с соображением: если человек видел,