"Фантастика 2026-178". Компиляция. Книги 1-22 - Екатерина Насута

— Задача понятна? — спросил Востриков.

— Понятна, товарищ майор.

— Полосу нарежут завтра к полудню.

— А правее полосы?

Востриков поднял голову и посмотрел на меня очень внимательно.

— Товарищ капитан.

— Слушаю.

— В наступлении полоса дивизии меняется по три раза в сутки. И там, куда мы пойдём, полос вообще может не оказаться. Так что вопрос ваш я расцениваю как преждевременный.

Я вышел от него и минуту стоял на крыльце, соображая. А потом сообразил и пошёл в роту, где Калюжный уже успел познакомиться со всеми, обыграть Тюлькина в подкидного и получить от Зинаиды Павловны характеристику, которую я приводить не стану.

— Петь.

— М?

— Полос не будет.

Калюжный посмотрел на меня и медленно расплылся.

— От це гарно.

Глава 10

Посёлок назывался Криничный, стоял на бугре и был вытянут вдоль одной улицы километра на полтора. Немец сидел в нём вторые сутки. Я лежал в бурьяне на скате и третий час смотрел, как они устраиваются, а рядом лежал Пшеничный и смотрел то же самое, только внимательнее.

— Четыре, — озвучил он наконец.

— Вижу четыре. Пятый есть?

— Есть. За крайней хатой, под сеткой. Труба торчит.

Пять танков — загнаны между хатами на восточной окраине, где сад и плетни, и сверху их прикрывает листва. Немец пятился от нас третью неделю, огрызаясь, но пятился, а тут остановился и подтянул броню, и это означало, что завтра он собирается ударить нам во фланг, когда дивизия пойдёт мимо посёлка.

— Охранение?

— Двое ходят. Один у крайней хаты, второй между вторым и третьим, — Пшеничный помолчал. — Ленивые. Сходятся, курят, расходятся.

— Часто?

— Каждые полчаса примерно. Курят долго.

Я записал. За полтора километра, на западном конце улицы, у элеватора, стояли машины и было людно. Там у них, судя по всему, помещался и штаб, и хозяйство, и всё, что не помещается на восточной окраине. Элеватор был высокий, бетонный, с двумя проломами в верхней части — один смотрел на восток, вдоль улицы, второй во двор. В восточном проломе сидел пулемёт, и сектор у него был замечательный: вся улица.

— Пулемёт видишь?

— Вижу. МГ, на станке. Двое при нём.

— А во втором проломе?

— Пусто. Туда им незачем.

Я лежал ещё полчаса и считал. Полтора километра между танками и элеватором. Если рвануть танки, все, кто есть в посёлке, побегут туда — к танкам, потому что там пожар и потому что там их броня. Побегут по улице, которая простреливается из восточного пролома.

А если к этому времени в проломе будем сидеть мы, то…

Востриков выслушал и сразу нашёл слабое место.

— Как вы туда попадёте? В посёлок, где полтораста человек и пять танков?

— С юга, товарищ майор. Там балка, она подходит к садам метров на сто пятьдесят. Дальше плетни, огороды, за огородами хаты.

— А обратно?

— Обратно той же балкой.

— А если не той же?

— Тогда полем на запад, к речке, — сказал я. — Товарищ майор, я честно скажу: обратно я планирую плохо. Обратно будет как получится.

Востриков посмотрел на меня. Мы оба знали, что на этот участок дивизия выйдет послезавтра к вечеру, и что если танки уцелеют, то встретят они не разведроту, а два стрелковых полка на марше.

— Сколько людей берёте?

— Двадцать шесть.

— Много.

— Мало, товарищ майор.

Он побарабанил пальцами.

— Идите.

Пошли в час ночи, балкой. Двадцать шесть человек: я, Калюжный, Мятлев с его группой, Бабенко со своим взводом, Шабанов, Пшеничный, сапёры — двое, приданные из инженерной роты — и все, кого я мог взять, не оголив охранение.

Шли час. Балка была сухая, поросшая полынью, и полынь пахла так, что перебивала всё остальное, и это было хорошо: собаки в посёлке были, я их слышал ещё днём.

На выходе из балки разделились.

— Мятлев. Твоя группа — охранение. Двое ходят, курят каждые полчаса. Возьмёте обоих, когда сойдутся, и не раньше. Промахнётесь — вся работа насмарку.

— Понял.

— Сапёры со мной. Шабанов, Тюлькин, Ерохин — таскать. Бабенко, твой взвод сидит в огороде и никуда не лезет, пока я не скажу. Твоя работа начнётся потом.

— Есть.

— Петро. Ты со мной на элеватор, но сперва смотришь, как у нас получится. Пойдёшь вторым.

— А чего не первым?

— А того, что ты в темноте по чужому саду ходишь как медведь по бочкам.

— Клевета, — обиделся Калюжный.

Охранение Мятлев снял в час пятьдесят. Я этого не видел — я лежал за плетнём в шестидесяти метрах и слушал — но заметил, что через минуту от крайней хаты дважды мигнул фонарик, прикрытый ладонью.

Дальше пошла работа. Танки стояли между хатами носами на запад, укрытые сеткой и ветками. Экипажи спали в хатах — я видел, как они туда заходили вечером — и это было хорошо и плохо одновременно: хорошо, что в танках никого, плохо, что до хат двадцать метров и там семьдесят человек.

Толовые шашки таскали связками по четыре, обмотанными тряпкой, чтоб не стучали.

Первый танк. Я подлез под корму, на брюхе, лёг под моторным отделением, и стал прилаживать связку на решётку. Решётка была тёплая — его глушили часа три назад.

Зажигательные трубки резали заранее, ещё в балке, все на одну длину. Двенадцать минут. Двенадцать минут — это очень много, если сидеть, и очень мало, если идти полтора километра по посёлку, набитому немцами.

Второй танк. Третий — на этом Ерохин уронил связку. Связка глухо упала в траву со стороны немца, вышедшего покурить на крылечко. Тот обернулся, а я понадеялся, чтобы Пшеничный не отработал по нему из самых лучших побуждений — работать-то ему придется метров с семидесяти, и глушителя у него нет. Наш снайпер ждал, и дождался — из тени рядом с немцем поднялась тень Шабанова, блеснула сталь, и немца аккуратно уложили в теньке отдыхать.

Мы взялись за четвертый танк, а пятый стоял отдельно, за крайней хатой, под сеткой, и до него надо было идти через открытый двор, в котором спала собака. Собака проснулась, подняла на нас седую морду и раздумывала — гавкать или ну его, этот орднунг? Ее в Вермахт вообще-то не призывали, она местная.

Тюлькин присел на корточки и бросил собаке кусочек сала. Та встала,