"Фантастика 2026-178". Компиляция. Книги 1-22 - Екатерина Насута

— Хлипкая техника у сухопутных, — пожал плечами Петро.

— Уходим, — велел я. — Раненых вперёд. Ерохина несите.

— Товарищ капитан, — подал голос Тюлькин от машин. — А может, на этих?

Я посмотрел на четыре немецких грузовика.

— А заведёшь?

— Обижаете.

Из посёлка мы выехали в три двадцать, на четырёх немецких машинах, с сейфом, двумя пленными, шестью ранеными и шестью убитыми — чуть ли не впервые за эту войну у нас появилась роскошь собрать всех погибших наших.

Выехали по западной дороге, к речке, и на выезде я в последний раз обернулся: на восточном конце Криничного горело так, что видно было небо, и время от времени оттуда прилетал очередной разрыв. Следующей ночью дивизия выйдет к поселку и пройдет его без единого выстрела.

Хоронили в полдень, за речкой, на бугре. Курочкин. Демидов. Гальцев. Ерохин — он умер в дороге, от потери крови, и мы ничего не могли с этим сделать. Синицын с Перекопа. И Мамедов из третьего взвода, которого убило во дворе, когда он полез снимать с немца автомат.

Копали быстро, потому что к вечеру снова идти. Я бросил горсть земли:

— Прощайте, мужики. Простите, если что не так.

Шабанов, спина которого была замотана так, что он не мог наклониться, взял землю и кинул сидя. Бабенко кинул и не отошёл, простоял, пока не подошёл Мятлев и не тронул его за рукав. Дали залп.

Пока мы хоронили, на востоке время от времени продолжали рваться снаряды. Гул был глухой, ленивый, совсем не боевой — так, авария.

Грохнуло.

— Четвёртый, — сказал Тюлькин, не переставая закапывать могилу.

— Третий, — не согласился Шабанов.

— Четвёртый. Третий был, когда мы Синицына клали.

Грохнуло.

— Товарищ старшина, а вы что, считаете?

— А чего не считать? Пять их было. Пять раз бахнет — можно спокойно обедать.

Грохнуло.

— А если два разом?

— Тогда обедать раньше, — невозмутимо ответил Тюлькин.

Мятлев воткнул лопату и вытер лоб.

— Пшеничный. Ты вчера сколько сделал?

— Не считал.

— Так все считают.

— А я не считаю, — Пшеничный смотрел на восток. — Считать — примета плохая.

Грохнуло.

— О! — обрадовался Тюлькин. — Пятый!

— Четвёртый, — поспорил Шабанов.

Обедали в третьем часу. Калюжный сидел на подножке трофейного грузовика, ел из кашу, и был этим всем очень доволен:

— Эх вы, сухопутные, — объявил он на весь двор. — Опять флот за вас всю работу зробив.

Секунду было тихо. Потом Шабанов, лежавший на животе, потому что сидеть не мог, поднял голову.

— Товарищ старший лейтенант, а станину кто тащил?

— Я тащил.

— Один⁈

— Ну, ты подсоблял, — милостиво согласился Калюжный.

— А ленту кто подавал? — подал голос кто-то из третьего взвода.

— А ленту Ерохин подавал.

Калюжный отложил котелок.

— Ерохин подавал, — повторил он громко и раздельно. — Двести пятьдесят и ещё двести пятьдесят. И третью коробку он же тащил, слепой уже. Так что вы, хлопцы, слушайте сюда: я — шо крейсер, а вы, получается, экипаж.

— От це другое дело, — хохотнул Мятлев, и я впервые услышал, как он кого-то передразнивает.

Рота засмеялась. Смеялись громче, чем шутка заслуживала, и смеялись долго, и я тоже смеялся, потому что после переклички смеяться нужно.

— Товарищ капитан, — Тюлькин присел рядом с новым котелком. — Вы бы поели.

— Ем.

— Вы полчаса одну ложку держите.

Я посмотрел на ложку. Ложка была пустая.

— Ну вот, — вздохнул Тюлькин и забрал её. — Давайте я вам горячего налью.

Глава 11

Гурьев приехал второго сентября, в обед, на попутной санитарной машине, и услышал я его раньше, чем увидел:

— А где тут капитан Сидорин⁈ Мне капитана Сидорина!

Голос у него был такой, что в саду перестали играть в домино. Я вышел из хаты, и он пошёл на меня через весь сад, разводя руки, и в этих руках было размаху метра на два, потому что Антон Гурьев ростом под потолок и в плечах не проходит боком в дверь.

— Ва-а-ася!

Обнял он меня так, что затрещали ребра — особенно больные.

— Тише, медведь!

— А чего тише⁈ — обрадовался он ещё больше. — Живой же!

— Ребро.

— Ой, — он меня отпустил и осмотрел с ног до головы, отставив на вытянутых руках, как покупатель осматривает коня. — Худой. Ты чего худой? В Крыму и то щеки шире были!

— Все спрашивают.

— Так все правы!

Тут его увидел Калюжный, и следующие полминуты я наблюдал, как обнимаются два человека, из которых один считает себя моряком, а второй море увидел впервые уже в армии, и оба орут.

— Петро!

— Антоша!

— Ты ж старший лейтенант!

— А то!

— И тельник! Гля, хлопцы, тельник!

— Заслужил, — потупился Калюжный.

— Врёшь.

— Ну выменял, — не стал спорить Калюжный.

Потом Гурьев наконец повернулся к саду и оглядел роту. Оглядел не спеша, щурясь на солнце, переводя взгляд с одного на другого, и рота смотрела в ответ — человек тридцать, все на месте, все при деле, все делают вид, что ужасно заняты.

— Так, — он упёр руки в бока. — А это, стало быть, разведка?

— Разведка.

— Хм.

И от его хмыканья зачем-то встало по стойке «смирно» аж три человека.

Приказ на него я выбивал шесть недель, и последние две выбивал не перевод, а вакансию: комвзвода не переводят просто так, под него нужна должность, а должность в моей роте была одна — третий взвод, которым временно командовал Мятлев в дополнение к своему.

Мятлев эту новость принял спокойно.

— Хороший? — только и спросил он.

— Хороший. С Одессы со мной.

— Тогда пусть.

Взвод Гурьев принял в тот же день и гонять начал в тот же час.

Гонял он громко:

— Ползком! Я кому говорю — ползком, а не на карачках! Ты чего задницу поднял⁈ Ты её немцу показать хочешь⁈ Он тебе в неё и попадёт!

Взвод ползал.

— Быстрее! Ещё быстрее! Вас бы в крымских горах на второй день как щенков передавили! По одному, слепых котят, двумя пальцами!

Взвод ползал быстрее.

— Стой! Смирно! — он прошёлся вдоль. — Кто последний полз? Ты?