"Фантастика 2026-178". Компиляция. Книги 1-22 - Екатерина Насута

— Красноармеец Пивоваров!

— Пивоваров, ты почему медленный?

— Не могу знать, товарищ младший лейтенант!

— А я знаю. Потому что ты жить хочешь неправильно. Ты хочешь жить лёжа, а надо хотеть жить быстро. Понял?

— Понял!

— Ни хрена ты не понял. Ползком!

К вечеру взвод его ненавидел, а к концу третьего дня взвод за ним ходил хвостом, потому что выяснилось, что Гурьев орёт всегда, а взысканий не пишет никогда, и что если у тебя что-то не выходит, он подойдёт и покажет сам — молча, спокойно и по три раза.

Шабанов, который к чужому взводу отношения не имел, ходил смотреть на это как на представление:

— Товарищ капитан, а он всегда такой?

— Всегда.

— А в бою?

— А в бою громче.

Вечером Гурьев сел с ротой ужинать, и через полчаса рота знала про Одессу, Севастополь, Крым и Кавказ больше, чем я успел рассказать за два месяца и Калюжный за неделю.

Тюлькин к нему присматривался особенно:

— Товарищ младший лейтенант, а вы курите?

— Не курю.

— Совсем?

— Совсем.

— А табачное довольствие?

— А табачное довольствие я меняю.

Тюлькин просветлел лицом, как человек, встретивший земляка в чужом городе:

— На что?

— На сахар обычно.

— Товарищ младший лейтенант, — проникновенно выговорил Тюлькин. — Нам с вами надо поговорить.

— Надо, — согласился Гурьев.

Разговаривали они до отбоя, а наутро у роты откуда-то появился бидон подсолнечного масла.

Шабанов притащил Гурьеву показать свою спину — вернее, то, что от неё осталось после элеватора — и объяснил, что это ерунда, но красиво.

— Красиво, — одобрил Гурьев. — А у меня вот.

Он задрал гимнастёрку, и по всему боку у него шёл рубец в две ладони.

— Ох ты!

— Ага.

— Осколок?

— Телега.

Стало тихо.

— Какая телега? — осторожно уточнил Шабанов.

— Обозная. В сороковом году дело было, в деревне родной. Ехал, задремал, упал, а там борт с гвоздём, — Гурьев опустил гимнастёрку.

Ржали минут пять, а довольный Гурьев добродушно посмеивался.

* * *

Речка называлась Мокрая Волноваха. Узкая, метров пятнадцать, и через нее шел мост — деревянный, на сваях, на две подводы шириной. Мост был нужен дивизии до зарезу.

Дороги в этих местах шли через балки, балки в сентябре ещё сухие, но артиллерию и обозы по ним не потащишь, а объезд — двадцать два километра на юг, и там ещё одна речка и ещё один мост, про который никто ничего не знал.

Немцы мост подготовили к подрыву. Это было видно с той стороны в бинокль: ящики под настилом у второй и третьей свай, провод по перилам, и на том берегу, у съезда, — блиндаж, из которого этот провод и выходил.

Охраняли мост человек двадцать при двух пулемётах.

— Заряд снимать некогда, — Лев опустил бинокль.

Льва мне выделили на трое суток, из инженерного батальона, и дали потому, что я написал рапорт с обоснованием, в котором слово «срочно» стояло четыре раза.

— Сколько тебе надо, чтоб снять?

— Минут двадцать. Если один — сорок.

— Двадцать минут у нас не будет.

— Значит, надо взять блиндаж раньше, чем они крутанут машинку — тогда заряд можно не трогать, он без тока сам не пойдёт.

— А если у них не машинка, а огнепроводный?

— Тогда всё равно блиндаж. Оттуда поджигать удобнее.

План был простой, но ненадежный — взять блиндаж быстрее, чем немцы в нём сообразят, что происходит. От воды до блиндажа было сорок метров открытого съезда. Днём — невозможно. Ночью — можно, если переправиться выше по течению и выйти к нему сбоку, вдоль обрыва.

— Гурьев. Твой взвод переправляется первым, выше моста на триста метров. Дальше идёте берегом, под обрывом, до съезда. Ваша задача — блиндаж. Только блиндаж, больше ничего.

— Понял.

— Гранатами не работать, пока не убедитесь, что провод перебит, и мост не рванет. Заходите ножами, если получится.

— А если не получится?

— Тогда как обычно, — пожал я плечами и повернулся. — Мятлев, твоя группа переправляется следом и идёт к пулемётам. Начинаешь только когда у Гурьева станет громко.

— Есть.

— Бабенко, твой взвод остаётся на нашем берегу у насыпи. Когда мост будет наш — переходишь и держишь въезд. Немцы полезут отбивать.

— Есть.

— Шабанов, Калюжный — со мной, идём за взводом Гурьева, но в сорока шагах позади. Пшеничный — на дневку, на левый берег, вон на тот бугор. Твоя работа — блиндаж и всё, что из него полезет.

Снайпер кивнул:

— Четыреста двадцать. Нормально.

Переправлялись в час ночи, вплавь, с оружием на плотиках из плащ-палаток. Вода в сентябре была уже холодная, и её пришлось терпеть минуты четыре, а потом очень долго терпеть ветер на том берегу.

Под обрывом шли гуськом, по щиколотку в иле. Гурьев вёл свой взвод так же, как водил его на Кубани: сам первым, оглядываясь через каждые несколько шагов, и остальные подтягивались за ним без команды. Я шёл в сорока шагах позади и смотрел, как он это делает, и понимал, что за полгода он прибавил в опыте.

У съезда встали.

Гурьев поднял руку. Взвод лёг. Он взял с собой троих и пошёл наверх — медленно, разбирая руками сухую траву, чтоб не шуршала.

Дальше я услышал, как открылась дверь блиндажа: скрип, короткий разговор двоих, и потом ничего.

Через полторы минуты сверху сдвоенно мигнул фонарик.

— Взяли, — выдохнул Калюжный.

— Пошли.

В блиндаже было четверо, и все четверо лежали, а машинка стояла на ящике, подключённая, и рядом с ней сидел на корточках немец с перевязанной головой, живой, потому что он спал в углу и Гурьев его будить не стал.

— Лев!

Лев влетел, посмотрел на машинку, отсоединил клеммы, обмотал концы тряпкой и развёл их в стороны.

— Всё. Теперь хоть пляшите.

Тем временем со стороны второй пулеметной точки бахнула граната, а после до нас долетели крики и пара одиночных выстрелов, из чего я сделал вывод, что первый расчет Мятлев сотоварищи смогли убрать тихо, а второй пришлось вот так.

Я посмотрел на часы — мост взят в два сорок.

Немцы пришли его отбивать в четыре, и пошли грамотно — после минут пяти минометных ударов по нашему берегу и мости, затем — пехота с двух сторон вдоль дороги.

Взвод