"Фантастика 2026-135". Компиляция. Книги 1-23 - Елизавета Владимировна Соболянская

Уходить назад не стал, а уклонился вниз и в сторону, ныряя под руку, летящую в голову. Бил казак правой, у меня левая рука плохо работает, ранения сказываются, поэтому пользуюсь ей только как вспомогательной. Для хорошего удара мне нужно было здорово развернуть тело, присесть перед этим, и форма мне в этом мешала. Даже не хватая руку противника, из полусогнутого состояния бью сильно, вложив в удар почти всю силу, под мышку Селиверстову. Удар проходит, и, кажется, я даже замечаю, как он скривился. Еще бы, знаю, что больно, но это, парень, только начало. Насколько мог, вкладываю в удар левой больше энергии, чем силы, пробивая в корпус. Одежды на уряднике почти нет, поэтому пробил хорошо. Ребра не сломаю, рука-то левая слабовата, но осадить его все же получается.

На этот раз урядник охает, пытается нанести удар, но отсушенная первым ударом в подмышечную впадину рука не позволяет ему провести нормальный удар. Ловлю ее на блок и тут же сильно бью правой в живот, в район печени. Казак мгновенно замирает, по телу пролетает серьезная судорога, и он валится на землю пластом. Спустя пару секунд Селиверстов закручивается в креветку и начинает выть. Я поднимаю глаза, готовясь получить пулю в грудь, но вдруг вижу, как раздвигая строй казаков, ко мне пробирается еще один, такой же «большой» казак. Да, как бы и не поздоровее Селиверстова. Эх, с ним первым бы биться, сейчас я уже малехо подустал.

– Я же говорил тебе, Паша, что ежели это тот самый Воронцов, что когда-то прапорщиком был у Маркова, то он тебя уделает одной рукой. Здравия желаю, ваше благородие, или не признали?

Лицо было и правда знакомым, но я никак не мог вспомнить, где я его видел. Звучало его приветствие, ввиду нашего положения, неоднозначно. Желает здравия пленному…

– Извините, уважаемый, не признал, долго жить будете, – пытаясь отшутиться, бросаю я.

– Ну вот, а я как услышал от урядника, что братишки поймали некоего Воронцова, почему-то сразу подумал, что это именно вы. Раз в тылу работаете, значит, тот самый Воронцов, что когда-то мне хорошую науку преподал. Я вот помню вас, да и наука пригодилась.

С этими словами, вышедший здоровяк лихо сел на шпагат и так же легко вскочил на ноги. Черт, да неужели?

– Григорий? – неуверенно произнес я.

– Так точно, вашбродь! Григорий Бурмистров, сотник Сибирского казачьего воинства.

– Сколько лет прошло, Григорий, ты, гляжу, до сотника дорос? – даже обрадовался, увидев здесь, под Омском, в неприятельском лагере знакомое лицо. Это был тот самый казак, с кем я однажды боролся, сбежав из австрийского плена. Угодил тогда к казачкам, и этот самый Гриша развел меня тогда на поединок. Мы с ним знатно поборолись, я ему еще фокус с коробком спичек показал, как его пальцем проткнуть.

– Это позже, войну я урядником закончил… – и словно поняв, что мне это слушать неприятно, осекся Григорий. – Разговор есть, господин поручик.

– Так говори, Григорий, да и перестань ко мне на «вы» обращаться, не те времена давно.

– Вы правы… Прав ты, Николай, времена не те. Ты своего друга не ругай, не мог он ничего сделать, зазря бы только сам сгинул, как ребятишки твои. Понимаешь?

– Да понимаю, конечно, – кивнул я. Еще бы, сам ведь сдался, можно сказать, так за что мне Старого винить?!

– Если совсем коротко, то дело у нас такое…

Мы отошли в сторонку, и Григорий поведал мне его историю, а точнее, рассказал, как и что у его сотни. И то, что я услышал, меня порадовало сильнее, чем факт того, что совсем недавно я убрал Колчака.

– Мы приняли решение, как бы тяжело нам ни пришлось впоследствии, но обратного пути не будет, – Григорий Бурмистров, сотник казачьего воинства, смотрел на меня открыто и честно. Он прекрасно знал, откуда мы и что здесь делали, и решился поведать мне план своего войска. О нас казаки узнали еще до того, как мы выполнили задание, знали, но не помешали нам. Все было просто: один из разъездов обнаружил наших партизан, что и вели нас сюда. Ребят поймали бескровно и, опросив, отпустили. Здесь все было так же, как и во всей остальной стране. Близкие родственники после революции оказались по разные стороны, и отнюдь не все желали воевать со своей родней. На нас решили выходить по простой причине – партизаны поведали, что мы из самой Москвы, а значит, какие-то жутко важные люди. Казаки выдвинулись в этот район, разыскивая нас, и нашли. Нет, они не воспылали любовью к марксистской теории, отнюдь. Мужикам надоело лить кровь своих же. Дело в том, что целый полк казаков был направлен в подчинение Анненкова, того самого, о котором я несколько раз сообщал начальству, с требованием убрать его поскорее. В Семиречье те уже обосновались крепко, творят все то, что и в моей истории, грабят и убивают, насилуют мирное население, как будто это и не люди вовсе.

– Сколько вас, Гриша?

Мы беседовали по-простому уже битый час.

– Много, под моим началом более восьми сотен сабель.

– Какой же ты сотник? – удивился я.

– Да это больше прозвище теперь, братья выбрали меня старшиной, так что я как бы атаман теперь.

– Ты же умный человек, Григорий, должен понимать, что ни я, ни кто-либо из моих людей такое не решаем. Все, что я могу, это сказать свое слово. Да, оно что-то значит, но немного. Я командир специального стрелкового батальона снайперов, старший инструктор, если хочешь. Звание мое – капитан, как видишь, не очень высокое. Но сама должность такова, что приказы мне спускают с самого верха.

– Мы все понимаем, что веры нам не будет, но готовы доказать, что служим на благо народа.

– Пойдешь против семиречинских? Против своих же казаков? – в лоб спросил я.

– Там нет своих, – так же жестко, мгновенно ответил Григорий, – это отбросы. Понимаешь, после революции мы тоже выступили против большевиков, но не против мирных граждан. Насмотрелись всякого, сделали немало плохого в жизни, но мы больше не хотим. Когда наши командиры стали якшаться с немцами, а теперь их и вовсе содержат англичане, мы, если хочешь, прозрели. Англичанам нужно одно: разрушить нашу страну, а не победить каких-то большевиков.

– Знаешь, как мне приятно слышать такое, братец? – улыбнулся я. – Не то, что вы прозрели и решились, а именно то, что поняли, для чего все это. Ведь это настолько очевидно, что смешно.