"Фантастика 2026-185". Компиляция. Книги 1-19 - Вел Павлов

В лектории первокурсники писали в шубах, и пар изо рта у них шёл на бумагу, и чернила, судя по тому, как они трясли перьями, застывали на кончике. На плацу бегал Клинок: Брек, как-никак, придумал против мороза единственное средство, какое знал. На столбе у Корпуса, под расписанием Виерны, под её же «до оттепели», стояла новая строка её рукой, короткая, как всё, что она писала: «Сессия по расписанию. Верхняя одежда допускается».

У колодца Кессельроде бил ведром по ведру. В одном ведре стояла корка льда, и он бил по ней донцем второго, старательно, не глядя по сторонам, и лёд ему не отвечал. Корка треснула, он выбрал лёд руками, голыми, и понёс к поварне, по ведру в каждой руке, как учил Скарб.

Дисциплина перебралась в гостевое крыло. Айра узнала это от Торпа, который шёл навстречу с пустыми санками и сообщил ей это как новость дня. Это, надо думать, и была новость дня: кошка, которая всю зиму держала ректорское кресло, ушла туда, где топят. Над гостевым крылом стоял дым, ровный, сытый, каких над Корпусом сегодня не водилось: попечительнице было положено. Кошка, впрочем, не голосует. Кошка просто знает, где топят.

К поленнице Айра шла за дровами. Просто за дровами: охапку на одну печь, для одной комнаты, на один вечер. Ничего другого она в голове не держала.

И у поленницы остановилась.

Она стояла и смотрела на поленницу, и, если по-честному, смотрела на неё первый раз за зиму. Тай сказала ей это позавчера у ворот: ты на поленницу смотришь так, будто её нет. Она и не смотрела, ну да. У поленницы всякое утро стоял Ивар, без плаща, спиной к воротам, и поленница за ним была просто стеной, к которой он стоял спиной. На стену не смотрят. Смотрят на человека.

Теперь он стоял там же, и клал ряд, и она посмотрела мимо него, на ряд.

Ряд был низкий.

В начале зимы, назавтра после того, как его сняли, он взял топор и наколол за один день стену до плеч. Полтора воза, посчитал тогда Скарб. Она это помнила: она брала из той стены дрова на локоть, к груди, а он стоял с пустыми руками за спиной и смотрел. Стена была до плеч. Теперь стена была ей по колено. Ниже колена, если стоять прямо, а она стояла прямо. Да и не стена это уже. Рядок какой-то.

Как. Как так вышло? Тут же всё время дрова. Их же всё время кто-то носит.

Она стала считать: считать она умела и в такие минуты. Озеро: телега, сухостой с берега, Гурт и Сарн, полная телега, а через пару дней озёрная куча кончилась: она сама видела, как он клал последний ряд, когда двор посинел. Сани, которые они увели от лордов: дрова еловые, сухие, городские, и к полудню сани стояли пустые. Брёвна Гурта с Торпом, целиком, и куча брёвен за один день убыла вдвое, и Кессельроде колол, и Никандр колол, и Торп. Три раза за зиму сюда привозили дрова. Три раза она стояла и глядела, как их складывают, и подавала, и считала: двадцать восемь, двадцать девять. Приход она считала всякий раз. А расход не считала ни разу.

Расход ходил мимо неё каждый час.

Сарн подошёл к поленнице как раз тогда, когда она об этом подумала, будто ждал за углом. Он подошёл, как подходил весь день, всякий день, с тех пор как приехал: ни с кем не заговаривая, взял охапку с верхнего ряда, сколько носят, и повернулся уходить.

— Сколько раз в день? — спросила Айра.

Сарн остановился, и с охапкой ему было неудобно стоять, и он поглядел на неё поверх дров так, будто она спросила, сколько раз в день он дышит.

— Каждый час. От света до темна.

— На все печи?

— На все. Я по печам хожу. Каждая своё получает.

— Тогда почему холодно?

Сарн переложил охапку с руки на руку. Отвечать ему было не в привычку, но она была подручная с дровами, с осени, и это, вроде бы, давало ей право спрашивать.

— Потому что топлю на треть. — У него это вышло так же, как выходило «тяга есть». — Скарб даёт на треть, я на треть кладу. Печь горит. Заслонка тёплая. А жару в ней нет: три полена не греют комнату, они греют печь. Я это знаю, Скарб это знает, истопник это знает. Ты, значит, теперь тоже.

И понёс охапку к Корпусу, не оборачиваясь, потому что охапка стынет, пока с ней разговаривают.

Айра осталась стоять.

Все печи горели. Это была чистая правда, она сама её проверяла. Она всю зиму проходила мимо печей и видела огонь за заслонкой, и всякий раз считала, что в академии тепло, потому что горит. Она проверяла печи. А тепло она не проверяла ни разу. Тепло было, и всё, как в первый её день в этих стенах, когда оно шло из голого камня, даром, и она поискала, откуда, не нашла и бросила. Тогда она решила не привыкать, а потом передумала, и привыкла, и перестала спрашивать, откуда.

А шло оно от двух женщин, которые ходили по коридорам с кочергой и с половником. Печи горели на треть, а в стенах было тепло, потому что разницу по крыльям носили Тай и её мать. По ночам, по крылу на каждую. Она это видела. Она видела полосу на инее, и тёплые доски под ладонями Шайзы, и Тай, которая спала за столом, положив голову на руки. И говорила себе тогда: Тай сменили, Тай сменил печник с чужим топором. Никто её не сменил. Печник топил на треть. Остальное было Тай.

В начале зимы я посчитала: дров у Скарба на месяц, а Тай одна на весь Корпус, и выходило, что Тай хватит дольше, чем дров. Вот и посчитала. Дров хватило дольше.

Ивар положил полено и протянул руку за следующим, не оборачиваясь. Она вложила ему в руку полено, не думая, как всякое утро, и он взял и положил.

— Вы знали. — Айра не спросила, она сказала.

— Я складываю. — Он выровнял полено. — Кто складывает, тот видит, сколько унесли. Я знал про дрова.

— А про Тай?

Он положил следующее.

— Нет. — Полено легло