Рассказы 21. Иная свобода - Владимир Румянцев

и лужи крови, похожие на целые короба рассыпанной рябины. Охотник, которого она искала, лежал на спине, вперив в серое стылое небо равнодушный взгляд, рядом валялся его последний противник – чужак со вспоротым горлом.

Девочке и другим шаманам пришлось немало потрудиться, прежде чем они смогли снести в одно место и сжечь все племя, единственный раз воспевая имя чужого прародителя – только так Волк мог услышать и принять к себе заплутавших потомков.

Она потерла слезящиеся глаза и обратила их к дереву, внезапно столкнувшись взглядом с птицей, до сих пор неподвижно сидевшей на ветке. Тива вздрогнула, но сразу взяла себя в руки и поднялась.

Беркут не шелохнулся.

– Чего ты от меня хочешь? – спросила девочка, сжимая кулаки. – Зачем ты меня выбрал, если не желаешь говорить?!

Беркут повернул голову и склонил ее набок, но не издал ни звука.

* * *

Тива мучилась снами.

С тех самых пор как мост был достроен и чужаки, сначала робко, а затем все увереннее, начали посещать селение, девочка не провела ни одной спокойной ночи.

В ее видениях она была то испуганным зайцем, за которым гналась лиса, клацающая железными зубами, то быстрокрылой птицей, безуспешно силящейся увернуться от пущенных в нее стрел: наконечники один за другим пробивали крылья, ломали кости, и в конце концов Тива-птица изуродованным комом перьев и плоти падала на землю; то волком, запертым в клетке, которого со всех сторон кололи копьями – не убежать, не спрятаться.

Но хуже всего были сны, в которых девочка оставалась человеком. Она мчалась, раня босые ноги об острые камни, мчалась, вытягивая руки, а впереди летел огромный Беркут, каждым взмахом крыльев отдаляясь от шамана. В этих снах Тива всегда знала: если сейчас она его не догонит, если не окликнет, не призовет – то останется совсем одна. И девочка бежала, не жалея сил, пока вдруг не оказывалась перед крутым обрывом. Пути больше не было.

– Подожди! – кричала она вслед прародителю. – Не бросай меня!

Но голос ее был сип и бессилен после долгого бега, Беркут летел все дальше и дальше, пока не исчезал совсем.

Тива приоткрыла глаза и прищурилась, глядя на маленькое окошко под потолком своей хижины. Солнце еще не встало, да и облака, застилавшие небо последнее время, света не добавляли. Однако снаружи почему-то было шумно.

Девочка села, потирая виски, и похлопала себя по щекам, возвращая ясность сознания. Шум ей не послышался: внизу действительно кто-то топтался, бормоча и переговариваясь, и звуки эти были…

Подгоняемая нехорошим предчувствием, Тива встала с жесткой подстилки, быстро оделась, накинув на плечи расшитое символами облачение, наспех расчесала лохматые волосы гребнем и поправила выбившиеся во время сна перья и бусины, зачерпнула краски из мисочки и обновила поистершиеся полосы на лице.

Когда-то давно, как будто в иной жизни, ее наставник частенько говаривал, что шаману не подобает появляться перед племенем без всех этих приготовлений. Не потому, что без них он переставал быть шаманом, но потому, что без них придется хорошенько потрудиться, чтобы напомнить им, кто есть шаман.

Закончив, Тива встряхнулась всем телом и высунулась из дома, придав себе хмурое и серьезное выражение, но, увидев стоящих внизу девушек, чуть не ойкнула.

– Тива! – заголосили охотницы, заметив девочку. Вид у них был горестный и неспокойный, и потому зародившееся ранее подозрение подняло Тиве волосы на загривке.

– Что случилось?

– Идем скорее в дом большухи! – Самая старшая из охотниц, которой посвящение проводил еще старый шаман, выступила вперед. – Там… – Она замялась.

– Исиокка! – всхлипнула другая, совсем еще девочка, младше Тивы, тоже еще не танцевавшая по весне. – Исиокку обидели!

– Там кровь, и Исиокке плохо, – неохотно стала пояснять старшая, но Тива уже скрылась в своей хижине.

Скинув в мешок необходимые травы и снадобья, девочка перекинула его через плечо и в два счета спустилась с дерева.

– Пойдем.

Весь путь от окраины поселения, где жила Тива, до дома большухи девушки провели в тяжелом молчании. За ними по пятам следовал молчаливый юнец из младших охотников – видно, его отправили присмотреть за соплеменницами.

У ворот столпилось еще несколько охотников, угрюмых и мрачных. Они почтительно склонили головы при виде Тивы, подозвали мальчишку к себе и продолжили стоять: дальше мужчинам ходу не было.

Шаман прошла через двор и поднялась по ступеням. Еще на пороге ей в нос ударил запах человеческой крови и горя. Все девушки, Собравшиеся здесь, выглядели одинаково: заплаканные и сердитые, они с надеждой смотрели на Тиву, как будто та могла отвести уже случившуюся беду.

Девочка держалась прямо, незаметно вцепившись в свою сумку со снадобьями.

В женской комнате сидела большуха, несколько девушек из ее дочерей и сестры Исиокки. Тива быстро окинула взглядом обстановку и едва не прокусила губу: на полу стояла кадушка с побуревшей от крови и грязи водой, лежало тряпье. Сама девушка лежала на лавке, скрючившись, но даже так шаман могла заметить разорванный подол и растянутый ворот длинной рубахи.

– Сестры, вон! – приказала Тива твердым голосом. – И вы тоже, – кивнула она дочерям большухи. – Пускай только одна останется. И девок из дому выгоните во двор, нечего им тут причитать.

Распорядившись так, она сбросила сумку на пол, закатала рукава, убрала волосы и, достав снадобья, принялась толочь их в ступке. Затем отправила дочь большухи за чистой водой, смешала травы и залила их отваром из кожаного мешочка.

– Вот, – девочка присела на край лавки и подала Исиокке чашу, выдолбленную из дерева. – Пей.

Девушка обратила к ней заплаканное лицо, на котором заплыл один глаз, и потянулась было за чашкой, но тут же дернулась, скривилась, сжалась и всхлипнула.

Тогда Тива осторожно наклонилась и поднесла чашку к разбитым губам. Исиокка сделала несколько глотков, зажмурилась и снова упала на ложе, разразившись горькими рыданиями. Девочка хотела погладить ее по волосам, но вовремя заметила спекшуюся на прядях кровь и отдернула руку, принявшись готовить другое снадобье. Исиокку била болезненная дрожь, иногда она дергалась, как от удара, и начинала плакать громче, иногда замолкала испуганно.

– Кто ее так? – спросила девочка, отвернувшись от соплеменницы.

Большуха, обычно невозмутимая и покойная, точно старое древо в роще, скрипнула зубами.

– Не говорит. – Она сложила руки на животе. – Но тут и гадать не надо, кому такая пакость могла в голову взбрести – беркута неволить. – Женщина гневно оскалилась, и Тива вспомнила, почему большуху, прежде чем она стала ею, называли орлицей.

– Братья говорят, чужак вместе с их предводителем утром пришли в дом вождя и до сих пор оттуда не высовывались, – подала голос ее дочь.

Заслышав о бездомных, Исиокка завыла,