Казачонок 1861. Том 6 - Петр Алмазный

— Вечная память, — сказал атаман.

— Вечная память… — откликнулось многоголосье.

Я глянул на деда. Он стоял прямо, но губы чуть поджал. Знал он их обоих, они лишь немного постарше его были. И воевать им не раз доводилось вместе, дед рассказывал.

Строев подождал и продолжил:

— Совет у нас был из пяти, а теперь трое осталось. Потому сегодня на кругу предлагаю выбрать еще двоих, чтобы станица без опоры не осталась.

По людям прошел легкий гул.

— Кандидатуры такие, — сказал атаман и повернул голову в нашу сторону. — Первым предлагаю Игнатия Ерофеевича Прохорова.

Я аж сглотнул. Вот дает. Дед безусловно достоин, но мог бы и предупредить. Да хотя бы вчера в кабинете. Я перевел взгляд на Игнатия Ерофеевича, тот моргнул, выглядел слегка растерянным, видно было, что и сам не ожидал такого.

По кругу пошел шепоток. Кто-то удивился вслух, кто-то ухмыльнулся, кто-то, напротив, одобрительно кивнул, мол, давно пора.

Строев не дал шуму разрастись:

— Игнат Ерофеевич — казак достойный, — сказал он. — И в боях участвовал немало, и дела станичные знает, и слово держит. Уже не раз советами нужными помогал. Так что думайте, станичники. Ежели кто супротив, то говорите.

Трое стариков возле атамана молча кивнули. Один глянул на деда и улыбнулся. Естественно, Строев с ними кандидатуру заранее обсудил.

— Вторым предлагаю Федора Карповича Куликова, — добавил он.

Из толпы послышалось одобрительное бурчание, поддерживали и деда, и Федора Карповича. Последнего я знал шапочно, слыл тот в станице лучшим лошадником, сейчас по возрасту уже табуном сам не занимался, но все еще держал на контроле и советы давал.

Строев обвел круг взглядом:

— Любо вам казаки?

Тут и там во всем кругу стали поднимать папахи в воздух.

— Кому не любо?

— Любо! Любо! — раздалось со всех сторон. — Добрые казаки! Все правильно!

— Ну, коли так, — кивнул атаман. — Да против никто не выступает, — то Федора Карповича и Игната Ерофеевича считаем отныне выборными стариками. Вот и снова в совете нашем пять уваженных казаков будет.

Станичники заголосили одобрительно. Дед с Федором Карповичем прошли и встали неподалеку от атамана, переговариваясь с «коллегами по цеху».

Атаман кивнул, и Гудка шагнул вперед, развернув лист бумаги.

— Слушайте, казаки, — громко сказал писарь. — Из войскового правления… о порядке отчетности и списков в связи с устройством Терского казачьего войска…

Пошли ведомости, распоряжения: отправка на полевую службу, общевойсковой смотр, канцелярщина всякая. Впрочем, важная она, так как от этих новостей зависит жизнь станичников.

Я улыбнулся, вспомнив прошлую жизнь. Там такие новости по интернету да по зомбоящику крутили. Информации было столько, что черт ногу сломит. Хоть все бросай и только новости слушай. Здесь же жизнь размереннее, и словоблудием ради заполнения эфирной сетки никто не занимается.

Гудка закончил, аккуратно сложил бумаги, отступил. Атаман дал казакам перемолвиться, потом снова поднял руку:

— Ну вот, станичники. А теперь есть еще один вопрос… такой, что требует согласия всего общества. Не часто такие решения нам принимать приходиться, а от того оно и важность его особая.

Он посмотрел прямо на Аслана, и площадь ощутимо притихла. Даже ребятня, уставшая уже от собрания и носившаяся туда-сюда, замолкла.

— Александр Сомов, — громко сказал Строев. — Подойди поближе, чтобы всем видать было.

Аслан вышел вперед, поднялся на крыльцо, встал рядом с атаманом. Я всем сердцем за него переживал. Хотелось быть с ним плечом к плечу, но понимал: сейчас ему через этот бой надо пройти самому.

— Казаки, — продолжил атаман. — Вы знаете, что человек он пришлый. Летом в нашей станице появился, живет среди нас почитай уже целый год.

— За это время веру нашу православную принял, — кивнул он в сторону церкви. — И не сразу, а полгода к тому таинству готовился. С батюшкой Василием не раз беседовал.

Он сделал небольшую паузу.

— Пару седмиц назад Александр был в станице Наурской. Там сыскались его родичи. Бабушка его, Поллинария Георгиевна Каратаева, признала в нем внука, сына дочери своей, которую двадцать лет назад похитили и увезли в аул, где он и родился.

По кругу прокатилась волна шепота. Кто-то перекрестился, кто-то губы поджал. Аслан стоял внешне спокойно, но я видел, как у него желваки играют.

— Бабушка его просила род своего отца и деда, что по мужской линии пресекся, продолжить, — сказал Строев. — И он согласился. Потому и фамилия теперь у него Сомов.

— И труса он не праздновал, — добавил уже жестче. — Перед Рождеством, когда в балке за Глинистой на разъезд нападение было, он в первых рядах стоял.

Круг загудел иначе, одобрительно. Я поймал взгляд урядника Урестова, тот молча кивнул Аслану.

— Атаман Савельев из Наурской благодарность ему выписал, — продолжил Строев. — Вместе с нашим Григорием Прохоровым. За обнаружение и поимку банды конокрадов, что в станицах ихних шороху наводили пару седмиц.

— И еще, — поднял он руку, не давая гулу разойтись. — Скоро он женится на Алене, приемной дочери Игната Ерофеевича Прохорова. Старый казачий род Сомовых и продолжится.

Алена стояла рядом со мной, я почувствовал, как у нее дрогнули губы. Она опустила глаза.

— Считаю сего мужа достойным, — подвел атаман. — Из полка одобрение получено. Теперь ваше слово, станичники. Принимаем Александра Сомова в станицу, в наш круг?

На какое-то время все стихло. И вдруг из круга прозвучал хриплый голос:

— А как же так, Гаврила Трофимыч? Он же басурманин был. Нынче крест поцеловал, а завтра что? Всех магометан к нам в казаки писать станем?

Следом услышал голос с обвинением:

— А мне что прикажешь? У меня сестру с малолетними детками летом порубили эти… нелюди! И ты мне говоришь, мол, принимай их в казаки!

Я узнал Пантелеймона, дядьку Семена Нестеренко, из-за стычки с которым прошлым летом суд собирали.

Поднялся гул, обсуждения, кто-то перекрикивал соседей.

— Тише! — рявкнул один из стариков. — Хватит галдеть. Вопрос серьезный.

Он шагнул вперед:

— Мы тоже его обсуждали, — сказал он, — и с какой стороны ни глянь — совет наш поддерживает принятие Сомова в общество.

— Да как же! А моя сестра, загубленная как? — выкрикнул казак из толпы.

Федор Карпович Куликов подался чуть вперед:

— Ты, Кузьма, горе свое не забывай, — сказал он