Агент: Ошибка 1999 - Денис Вафин

Потом — провал.

Не обморок. Не слабость. Рубильник. Как тогда на ротапринте — щёлкнули и вырубили. Все мышцы разом перестали понимать, зачем они есть. Колени подогнулись. Антон сел на ступеньку крыльца — не плавно, а сразу, тяжело. Колено стукнулось о бетон. Холод прошёл через джинсы насквозь. Антон знал, что потом будет больно — места, на которые давил бетон, ночью заноют, — но это было потом. А сейчас у него подломились ноги.

Руки начали трястись. Не мелко, как обычно при усталости. Крупно. Пальцы не слушались его — чужие пальцы, которые тоже только что сели на ступеньку и обнаружили свою слабость.

Он держал их перед собой, смотрел — и не узнавал. Это были не те руки, которые в трансе работали как пальцы пианиста. Это были руки сисадмина на последнем издыхании после бессонной ночи и часа на бетоне. Обыкновенные, уставшие руки, с отломанным ногтем на указательном правом (когда, интересно — Антон не помнил, может быть, когда ставил пластину), с чернилами под ногтями, с тонкой царапиной на левом большом пальце от края картотеки.

Агентова подпорка ушла. Не плавно, как обещали внизу, а резко. Рубильник — второй раз за утро. Усталость, дрожь в коленях, жажда, давление в висках — всё вернулось одним ударом.

Антон сидел на ступеньке, смотрел на свои руки и пытался понять, как он теперь встанет. Или хотя бы — как он поднимет сейчас правую руку к голове, чтобы пригладить волосы, которые упали на лицо. Это казалось невыполнимой операцией.

Из головы, без предупреждения, всплыла Ленка. Через неделю у них будет очередная пятничная сходка где-то на Преображенке, и Ленка там, конечно, будет. Чёрная футболка, крик через весь стол: «Антош!», чуть кривые зубы, которые становились правильными, когда она смеялась. На запястье у неё почему-то была синяя нитка с ракушкой, совсем не в её стиле. Вспомнилось ещё, как она в прошлый раз сидела у стойки боком к нему и смеялась так, будто в городе вообще нет ни выборов, ни подвалов, ни людей вроде Михалыча. И прежняя мелкая, бессмысленная мысль: если бы просто переставить стул ближе — уже было бы хорошо. Не сказать ничего умного, не позвать никуда, просто переставить стул. Он и этого никогда не делал.

Ленка. Почему сейчас. Бог знает.

Вспышка прошла. Но след от неё остался — маленькая тёплая точка где-то под рёбрами, которая к утру будет болеть отдельно от всего прочего.

Антон полез в боковой карман куртки за сигаретами. Пачка была там, рядом с пятьюстами рублями от Михалыча. Достал, вынул сигарету. Держал её двумя пальцами левой руки. Правой искал зажигалку.

Зажигалка не слушалась. Кнопка казалась далеко. Палец на кнопку нажимал, а кнопка не нажималась — словно между пальцем и ней была пустота. Антон попробовал ещё. Мимо. Третий щелчок — загорелось. Прикурил. Глубоко затянулся. Лёгкие возмутились — слишком резко, слишком много.

За воротами, у ларька на углу, уже стояли двое — мужик в болоньевой куртке и тётка с сумкой на колёсиках. Продавщица раскладывала на витрине свежую «Вечернюю Москву»; сверху крупно было про подвалы, проверки и телефоны горячей линии. Мужик говорил, что у них ночью опять обошли подъезд и заперли чердак, а позвонить с автомата у метро всё равно никуда нельзя.

В поле зрения появился синий текст:

Объект зафиксирован: камера наблюдения на углу здания.

Угол обзора: 60 градусов. Запись: активна.

Смещение: влево, в слепую зону.

Антон поднял голову.

Угол здания — правый, ближний, на который Агент указывал — был обычный угол кирпичного здания типографии. Штукатурка с трещинами. Ржавый развод от стока крыши, который тек каждую осень, и никто никогда его не чинил. Гвоздь, на котором когда-то висел какой-то знак, теперь голый и ржавый. Кошка — серая, дворовая, полосатая — спала на нижнем кирпичном выступе, свернувшись носом к хвосту.

Камеры не было.

Антон посмотрел ещё раз. Повернул голову. Выше. Ниже. Противоположный угол. Фасад. Над дверью. Никаких камер. Никогда никаких камер на этом здании не было. Для такого места камера была бы нелепой. Не посольство, не банк, не ведомственный объект. Обычный подвал типографии в Басманном районе, который держится на Михалыче и честном слове. Здесь её либо сняли бы в первую неделю, либо бросили бы гнить без обслуживания.

Антон тихо, не вынимая сигарету изо рта:

— Калькулятор, какая камера?

Прямоугольник не ответил.

Антон подождал. Тётя Зина наверху хлопнула кухонным шкафом. На улице тронулся троллейбус, проведя по воздуху электрическим треском. Сигарета догорала, серый столбик пепла становился длиннее, Антон его не стряхивал.

— Калькулятор.

Ещё пауза. Долгая. Антону показалось — секунд тридцать. Потом сорок. Потом он перестал считать, потому что считать при такой пустой голове не получалось.

Наконец:

ОБ□ОВЛЕ□ИЕ: КАМЕРА □Е □АЙДЕ□А.

ВОЗМОЖ□АЯ ОШИБКА В ОПИСА□ИИ ОБЪЕКТА.

РАСЧЁТ СЦЕ□АРИЯ ПРОДОЛЖАЕТСЯ.

Антон смотрел на этот текст и видел: маленькой «н»-заплатки, к которой он привык с самого утра, когда Агент перестроился с его жалоб, — этой заплатки больше не было. Вместо неё — голые пустые места в словах. Дыры. Так выглядел первый Агентов текст, самый ранний, ещё до того, как Антон огрызнулся на заглавные буквы и Агент подлатал кодировку.

Заплатка откатилась. На исходное состояние. Антон, как технарь, знал: если слетает не ответ, а способ, которым система вообще собирает фразы, значит, у неё проблема глубже текущей ошибки.

Антон прочитал ещё раз. Камера не найдена. Ошибка в описании объекта.

У него в груди что-то провалилось. Камеры не было. Значит, и там всё могло быть не так.

Антон посмотрел на кошку на кирпичном выступе. Кошка была фактом. Её можно было спугнуть рукой. Камеру — нет.

— Приехали, — сказал он тихо, ни к кому конкретно. — Не тот уровень проблемы. Если он с камерой так ошибся, то и процентам веры нет.

Затушил окурок о ступеньку. Положил рядом. Дворник придёт позже.

И тут в углу зрения — не синий, а зелёный. С зелёными завитушками чужой транслитерации. Пришёл Оператор. Новое задание.

Под зелёным, как всегда бывало, проступил синий Агентов подстрочник — мельче, в три строки:

новое задание оператора.

прочитать сейчас?

Антон не стал читать. У него не было сил прямо сейчас впускать в голову что-то ещё. Зелёный прямоугольник моргал терпеливо, как человек, уверенный, что ему всё равно ответят. От зелёного у Антона теперь уже было отдельное телесное чувство: не страх даже,