Время наступать - Петр Алмазный

— Подсчитали, господин генерал-полковник. Четыреста пятьдесят пять танков потеряны безвозвратно. Еще сто сорок подбито, но, возможно, их удастся эвакуировать. Точных данных по безвозвратным потерям личного состава пока нет, но речь идет о тысячах.

Командующий 4-й танковой группой молчал. Всего за несколько дней боев, он потерял едва ли не половину своих дивизий. А русские, похоже, еще не ввели в бой последние резервы. Во всяком случае, они все время их где-то изыскивают, хотя, казалось бы, уже обескровлены.

— Что Клейст? — спросил он, чтобы отвлечься от невеселых мыслей.

— Клейст тоже отходит. Его атака провалилась. Жуков перебросил против него часть сил с центра, как только мы начали прорыв.

— Что⁈ — почти с ужасом переспросил Гёпнер. — Он перебросил на Березину часть своих сил, когда мы его атаковали! Вы понимаете, что говорите, Хейнрици?

— Понимаю, господин генерал-полковник, — тихо ответил тот. — Возможно, это была его очередная азиатская хитрость… Что будем делать, господин командующий?

Командующий 4-й танковой группой долго молчал. Потом ответил:

— Не знаю — что… Докладывать в Берлин?.. Просить подкреплений?.. Или просто сидеть и ждать, пока Жуков ошибется?.. Только, похоже, что он не ошибается, Хейнрици. Он не ошибается никогда.

Он опустился на стул и закрыл глаза. В голове крутилась одна мысль. Гудериан был прав. Жукова нельзя победить. Его можно только убить. А для этого до него нужно добраться. Сущие пустяки. Особенно, если учесть, что он особо и не прячется.

— Значит, так, — сказал он, поворачиваясь к начальнику штаба. — Первое, что следует сделать, это организовать прочную оборону на достигнутых рубежах. Русские, скорее всего, попытаются контратаковать, но у них тоже большие потери. Второе. Эвакуировать подбитую технику, все что можно. Третье. Запросить у фон Бока подкрепления. Нам нужно еще хотя бы две пехотные дивизии, чтобы закрепить успех, когда мы снова пойдем вперед.

— Слушаюсь, господин командующий.

— И передайте командирам дивизий следующее. Сегодняшний день — не поражение. Мы прощупали оборону русских, выявили слабые места. Завтра или послезавтра мы ударим снова. И на этот раз мы прорвемся.

Хейнрици откозырял и вышел. Гёпнер снова уставился на карту. Четыреста пятьдесят пять танков. Четыре километра продвижения. И никакого прорыва. Жуков, черт бы его побрал, снова переиграл его, но чем⁈

Станция Орша, 4 августа 1941 года.

Эшелоны подходили один за другим — тяжело груженные открытые платформы с танками, пушками и грузовиками, вагоны с людьми и лошадьми. Паровозы окутывались паром и тут же начинали маневрировать, освобождая пути для следующих составов.

Я стоял на перроне, вглядываясь в бесконечную вереницу вагонов. Рядом, нервно покусывая ус, переминался с ноги на ногу начальник станции — пожилой железнодорожник с орденом Ленина на выцветшей гимнастерке.

— Товарищ командующий, — докладывал он, сбиваясь от волнения, — тридцать седьмой, сорок второй, пятьдесят первый эшелоны прибыли по расписанию. Разгрузка идет круглосуточно. Люди и техника убывают в районы сосредоточения согласно вашему приказу.

— Хорошо, — ответил я, не оборачиваясь. — Продолжайте.

С платформами съезжали «тридцатьчетверки». Новенькие, пахнущие краской и смазкой. За ними сползали тягачи с гаубицами, грузовики с боеприпасами, походные кухни. Высаживались красноармейцы и младшие командиры.

Десятки тысяч свежих бойцов в новеньком обмундировании, в том самом, производство которого я в свое время пробил. Большинство, увы, еще не обстрелянных. Они молодцевато соскакивали на перрон, строились, получали приказ и уходили в сторону леса.

— Георгий Константинович! — окликнул меня знакомый голос.

Я обернулся. Ко мне, широко улыбаясь, шагал генерал-лейтенант Михаил Федорович Лукин. Высокий, статный, в хорошо подогнанной форме, он выглядел так, будто только что с парада, а не с эшелона после трех суток пути.

— Михаил Федорович, — я протянул руку. — Рад видеть. Спасибо, что приехал.

— Рад стараться, Георгий Константинович! — откликнулся командарм и пожал мне руку крепко, с чувством. — Прибыл в ваше распоряжение вместе со всей 16-й армией. Люди есть, техника тоже, настроение боевое. Куда прикажете?

Я усмехнулся. Лукин — старый знакомый. Он держал оборону под Шепетовкой и крепко держал. Командир надежный, спокойный, как танк. Такой не побежит, не струсит, будет драться до последнего, если придется.

— Развернешься вот здесь, — заговори я, и не став медлить, развернул карту, ткнул пальцем в район восточнее Орши. — Вторым эшелоном. Прикроешь смоленское направление и будешь моим резервом. Если Гёпнер или Клейст все-таки прорвутся — твои дивизии закроют дыру.

— Понял, Георгий Константинович. — пробормотал командарм, внимательно изучая карту, запоминая. — А это что за народ? — кивнул он на длинную вереницу людей, которые хоть и были в обмундировании, но на кадровых явно не походили.

Они грузили на подводы ящики с патронами.

— Ополченцы, — ответил я. — Московские. Вторая волна. Первая уже который день в окопах, полегла сильно. Эти — свежие, ускоренную подготовку прошли. Рабочие, студенты, инженеры. Надеюсь, как и их земляки будут драться.

Лукин покачал головой, произнес:

— Тяжело им придется. Без опыта, без обстрелки.

— Тяжело, — согласился я. — Да куда деваться. Немцы прут, надо их останавливать. А это… — я показал ему на следующий эшелон, где из теплушек выгружались коренастые, скуластые красноармейцы. — Твои земляки-сибиряки. Пока только две стрелковые дивизии, одна танковая бригада. С ними мы уже можем думать не только об обороне.

— Неужто о наступлении? — быстро спросил командующий 16-й армией.

— Пока рано, — ответил я, — но готовиться надо. Немцы выдохлись. Гёпнер потерял под Могилевом больше четырехсот танков, Клейст — немногим меньше. Пехота у них тоже поредела. Еще неделя-другая таких боев — и мы сможем ударить по-настоящему.

Мы пошли с командармом вдоль путей. Мимо, чеканя шаг, проходили роты сибиряков. Командиры выкрикивали команды, люди четко выполняли повороты, лица у всех были спокойные, уверенные. Такие не подведут.

— Хороший народ, — заметил Лукин. — Надежный.

— Надежный, — согласился я. — Только их еще до позиций довезти надо. Немецкая авиация шастает, чуть что — бомбит. Приказал разгрузку вести ночью, маскироваться тщательно. И все равно риск есть.

— Прорвемся, Георгий Константинович, — уверенно сказал командующий 16-й армией. — Не впервой.

— Большая надежда на тебя, Михаил Федорович, — сказал я. — Разворачивай 16-ю армию здесь. Организуй оборону в глубину. Связь с Филатовым, Коробковым, Кузнецовым, Голубевым держи постоянно. Если у него начнутся проблемы — помогай немедленно. Сибиряков поставлю за тобой, третьим эшелоном. А ополченцев — пока в тыл, куда ответу пронинцев, пусть обстрелянные москвичи поделятся опытом с новобранцами.

— Понял, Георгий Константинович. Разрешите выполнять?

— Выполняйте.

Лукин козырнул и ушел к своим. А я еще долго стоял, глядя на бесконечные составы, на людей, на танки, на пушки. На сердце у меня было неспокойно. Не нравилась мне тишина. Слишком уж спокойно проходила разгрузка.

Неужто немцы проворонили высадку подкреплений?