Время наступать - Петр Алмазный

о том, что русского солдата можно убить, но повалить нельзя. Прежде командующий 4-й танковой группой полагал, что это поэтическая метафора, не более. Оказалось, что нет.

— Господин генерал-полковник, — подал голос начальник штаба из бронетранспортера, — все части готовы. Первая волна — двести танков. Вторая — сто пятьдесят. Пехота поддержки — три дивизии.

— Хорошо, — кивнул Гёпнер. — Сигнал к атаке.

Воздух взорвался гулом тысяч моторов. Танки выползали из укрытий, разворачиваясь в боевую линию. Пехота, пригибаясь, бежала за ними. Над головами с воем пронеслись эскадрильи пикировщиков, обрушивая бомбы на русские позиции.

Гёпнер смотрел и ждал. Первая линия траншей должна была пасть через час. Максимум через два. Русские не выдержат такого натиска. Не должны выдержать. Разведка докладывает, что силы их на исходе.

— Господин генерал-полковник, — снова раздался в наушниках голос полковника Хейнрици, — последние данные авиаразведки. Русские подтянули резервы к стыку с группой Клейста. Похоже, Жуков перебрасывает туда остатки своих мехкорпусов.

Командующий 4-й танковой группой усмехнулся:

— Перебрасывает? Значит, у него нет резервов. Он оголяет центр, чтобы прикрыть фланги. Это ошибка.

— Генерал-полковник фон Клейст докладывает, что его атака на Березине захлебнулась. Он просит поддержки.

— Клейст всегда просит поддержки. — Гёпнер поморщился. — Передайте ему, чтобы держался. Сегодня мы прорвем центр, и Жуков сам побежит снимать войска с его направления. — Он повернулся к группе офицеров, ожидавших приказов: — Начинаем.

Первые залпы немецкой артиллерии обрушились на русские позиции. Тысячи снарядов взметнули землю, превратив первую линию траншей в пекло. Генерал-полковник смотрел в бинокль и видел, как встают дыбом бревна перекрытий, взлетают в воздух тела и горит все, что может гореть.

— Хорошо работают, — одобрительно заметил он. — Через час там не останется ничего живого.

Однако когда артподготовка стихла и танки пошли вперед, русские вдруг ожили. Из-под земли, из воронок, из казавшихся уничтоженными дотов ударили пушки и пулеметы. Гёпнер увидел, как первые «тройки» и «четверки» начали замирать, окутываясь дымом.

— Мины, — процедил сквозь зубы Хейнрици. — Они снова поставили мины. Откуда у они их берут, черт бы их побрал⁈

— Неважно, — оборвал командующий 4-й танковой группой. — Первая волна выполнила задачу — обозначила проходы. Вторая волна пойдет по ним.

Он отдал приказ, и в бой пошли свежие силы. Сто пятьдесят танков, построенных клином, ударили в то же место, где только что погибли первые машины. Они прорвали первую линию за сорок минут, ворвались во вторую, начали обходить фланги.

— Есть! — выдохнул Хейнрици. — Они прорвали оборону!

Гёпнер не ответил. Он смотрел на восток, где за лесом угадывался Днепр. Еще один рывок — и его танки выйдут к переправам. А там — оперативный простор, Москва, слава. Можно будет забыть те неуместные мысли, которые все чаще посещали генерала-полковника.

Прорыв развивался успешно. Танки уже углубились в русскую оборону на шесть километров. Впереди была только вторая линия траншей, которую обороняли, судя по данным разведки, остатки разбитых дивизий и какое-то ополчение.

— Передайте 11-й танковой дивизии, чтобы ускорились, — приказал командующий 4-й танковой группой. — Не дать русским закрепиться на второй линии. 5-й танковой — обходить левый фланг. 7-й — правый. К десяти ноль ноль мы должны быть у Днепра.

— Слушаюсь, мой генерал! — отозвался начальник штаба.

И в этот момент с левого фланга, из густого леса, донесся тяжелый, нарастающий гул. Гёпнер повернулся, поднес бинокль к глазам. Из-за деревьев выползали танки. Русские танки. Низкие, стремительные, с длинными пушками. Их было много — десятки, потом сотни.

— Откуда⁈ — выдохнул Хейнрици. — Разведка докладывала, что в этом лесу только пехота!

Командующий 4-й танковой группой молчал, глядя, как русские «тридцатьчетверки» разворачиваются в боевую линию. Они шли не в лоб, а во фланг его растянутым колоннам. Удар был страшен своей неожиданностью.

— 5-й танковой — развернуться! Принять бой! — заорал он в трубку. — 11-й — остановиться! Организовать оборону!

Вот только было поздно. Русские танки уже врезались в его боевые порядки. Гёпнер видел, как запылали сразу десятки его машин, как заметались в панике пехотинцы, пытаясь укрыться от летящих осколков и пулеметных очередей. Управление было потеряно.

— Господин генерал-полковник, 5-я танковая докладывает, что потеряно до сорока машин, командир дивизии убит! — срывающимся голосом докладывал Хейнрици. — 11-я просит разрешения на отход. 7-я окружена.

Командующий 4-й танковой группой застыл, вцепившись в ограждение башенки, и смотрел на поле боя. Там, где полчаса назад его танки триумфально шли к победе, теперь все пылало. Русские били с флангов танками, с фронта пехотой. Его дивизии таяли на глазах.

— Резервы! — рявкнул он. — Бросьте резервы!

— Резервов больше нет, — тихо ответил начальник штаба. — Все, что у нас было, уже в бою.

Гёпнер ударил кулаком по перильцам так, что хрустнули пальцы. Боль отрезвила. Он понял, что это конец. Жуков заманил его в ловушку, как заманил Гудериана. Подставил центр, открыл фланги — и ударил, когда он, самоуверенный дурак, втянулся в прорыв.

— Отход, — выдавил он сквозь зубы. — Общий отход на исходные позиции. Прикрывать танками. Спасать, что можно.

— Слушаюсь, господин командующий.

Передовая, наблюдательный пункт Филатова. 3 августа 1941 года.

Я стоял на том же холме, глядя, как немцы откатываются на исходные позиции. Откатываются организованно, не бегут. Опытные, сволочи. Гёпнер умеет держать удар. Ну так и мы не лыком шиты.

— Товарищ командующий, — обратился ко мне Петрушевский. — Фекленко докладывает, уничтожено двести тридцать семь танков противника. Наши потери — семь машин. Кондрусев сжег двести восемнадцать танков, потерял — пять.

Я кивнул. Четыреста пятьдесят пять танков врага. Хороший результат. Такие же, примерно, потери несла в эти дни РККА, но в предыдущей версии истории. Однако и у Гёпнера и у Клейста этих «коробочек» еще до хрена.

— Как дела у Пронина? — спросил я.

— Дивизия полегла на две трети, — доложил начштаба. — Сам он контужен, но в строю. Ополченцы держались геройски.

Я помолчал. Тысячи москвичей, вчерашних рабочих и студентов, остались лежать в этих окопах. Еще один такой удар фрицев и от ополченцев останутся лишь воспоминания. Нельзя этого допустить. Где же пополнения?

— Передайте генералу-майору Пронину мою благодарность. Всех отличившихся представим к наградам. К сожалению, пока не могу отвести их в тыл. Гёпнер не успокоится. У него нет другого выхода.

— Есть, товарищ командующий!

Заквакал телефон. Я взял трубку. На том конце провода оказался начальник связи штаба фронта.

— Товарищ «Первый», — заговорил он. — Вам телефонограмма. Передам шифровкой.

— А если без подробностей? — спросил.

— Они прибыли.

Западнее Могилева, командный пункт 4-й танковой группы. 3 августа 1941 года.

К полудню 4-я танковая группа понесла существенный урон. Гёпнер сидел в штабном автобусе, глядя на карту, где красные стрелы русских уже нависали