Время наступать - Петр Алмазный

— Людские потери? — спросил я.

Командующий 13-й армией помрачнел.

— По предварительному подсчету, три тысячи человек, — сказал он. — Может, больше. Точно пока не знаю. Больше всего потерь у ополченцев. На них пришелся основной удар. Держались молодцом, но необстрелянные, много полегло.

— Пригласите генерала-майора Пронина на НП.

Через несколько десятков минут прибыл командир 1-й ополченской дивизии. Пронин был без фуражки, гимнастерка пропитана потом и кровью, как выяснилось, чужой, но держался он бодро, как и полагается в присутствии командующего фронтом.

— Товарищ командующий, — начал он, — 1-я дивизия Московского ополчения поставленную вами задачу выполнила. Враг на нашем участке не прошел.

— Знаю, — сказал я. — Все знаю. Молодцы твои ребята. Выстояли. Это главное.

— Треть дивизии положили, — не сдержал эмоций Пронин. — Треть, товарищ командующий! Люди необстрелянные, в атаку под огнем поднимались. Кричали «Ура» и падали. А потом снова поднимались.

Я положил руку ему на плечо:

— Завтра будет легче. Они теперь обстрелянные. Знают, что немца можно бить. А ты, Николай Нилович, присматривай за ними, чтобы не геройствовали без нужды. Береги людей.

— Есть, товарищ командующий.

— Собственно я вот для чего тебя вызвал, — продолжал я, раскладывая перед ним карту завтрашнего сражения. — Следующая задача твоей дивизии заключается в следующем…

И я изложил командиру 1-й дивизии Московского ополчения свою задумку.

— Задача ясна, Георгий Константинович, — немного смягчившись, ответил генерал-майор.

— Возвращайся к своим, отдыхай. Утром приводи дивизию в порядок. Я тебе подброшу подкрепления. Немного, сам понимаешь при нашей бедности, но кое-что дам.

— Спасибо, товарищ командующий! — отозвался Пронин и, козырнув, покинул НП.

Я повернулся к начсвязи:

— Связь с Коробковым есть?

— Только что восстановили полностью. Клейст откатывается на исходные. Он сегодня потерял под Березиной не меньше, чем Гёпнер здесь. Коробков просит подкрепления.

— Передайте, что подкрепления будут. Лукин уже в пути. Через три-четыре дня подойдет. А пока пусть держится.

— Передам, товарищ командующий.

В блиндаже заквакал телефон. Начштаба 13-й армии взял трубку, послушал, повернулся ко мне:

— Товарищ командующий, Ставка на связи.

Я взял трубку, и через секунду в наушнике раздался знакомый голос, уже привычно произнесший:

— Здравствуйте, товарищ Жуков. Как ваши дела?

— Здравствуйте, товарищ Сталин! — отозвался я. — Докладываю. Сегодня отразили три крупные атаки на центральном участке. Противник понес тяжелые потери в танках и живой силе. Наши позиции удержаны. На Березине Коробков также отразил наступление Клейста. В общем, день прошел успешно.

В далекой Москве долго молчали, потом вождь спросил:

— Наши потери?

— Людские тяжелые, товарищ Сталин. Около трех тысяч убитыми и ранеными. Больше всего людей потеряли ополченцы. Думаю, завтра передать в распоряжение Пронина резервный стрелковый полк.

— Выходит, не разбежались москвичи, — с одобрением произнес Сталин. — Значит, держались?

— Совершенно верно, товарищ Сталин, — ответил я. — Держались и будут держаться.

— Хорошо. Сейчас к тебе движутся новые дивизии ополчения, прошедшие обучение. Сибиряки тоже на подходе. Лукин уже в дороге. Через три дня будет у вас. Держитесь, Жуков. Москва с вами.

— Спасибо за поддержку, товарищ Сталин!

Рассоединили. Я положил трубку и вышел из блиндажа. Солнце почти село, но на западе полыхало зарево — это горели подбитые немецкие танки. Ветер доносил запах гари, пороха и еще чего-то сладковатого, тошнотворного. Жара делала свое дело.

— Сироткин, — окликнул я адъютанта. — А не попить ли нам чайку.

Берлин, Гестапо, кабинет группенфюрера Мюллера. 2 августа 1941 года.

Скорцени стоял перед массивным дубовым столом, за которым восседал человек, чье имя в Германии произносили шепотом — если вообще произносили. Генрих Мюллер, шеф гестапо, смотрел на него холодными, немигающими глазами. На столе перед ним лежала тонкая папка — личное дело гауптшарфюрера.

— Садитесь, Скорцени, — сказал Мюллер.

Голос у него был скрипучий, неприятный, как звук ржавого механизма. Скорцени сел на краешек стула, стараясь не выдать волнения. Дни, проведенные в застенках Гестапо, научили его одному, здесь никто ничего просто так не произносит.

— Вы, наверное, удивлены, что я вызвал вас, — продолжал Мюллер, перелистывая бумаги. — Ваше дело выглядит… как бы это сказать… многообещающе. Провал операции с Жуковым, потеря доверия фюрера, арест. Обычно такие люди заканчивают в концлагере. Или в могиле.

Гауптшарфюрер молчал, глядя в одну точку над головой шефа Гестапо. Он еще не забыл того допроса, который ему устроил этот палач, тыча в зубы стволом «Вальтера». Мюллер требовал от него признания в работе на русских и лично на генерала Жукова.

— Но я вижу в вас потенциал, — неожиданно сказал группенфюрер. — Вы не просто исполнитель. Вы умеете думать. Вы умеете рисковать. И вы умеете ненавидеть. А ненависть, Скорцени, это хороший двигатель.

— Группенфюрер, я готов выполнить любой приказ, — твердо ответил бывший любимчик фюрера.

— Знаю. Поэтому вы здесь, — произнес Мюллер и откинулся на спинку кресла, сложив руки на животе. — Шелленберг считает, что вы будете работать только на него. Он ошибается. Вы будете работать на меня. И на Шелленберга. Только когда наши приказы разойдутся, вы будете выполнять мои. Вы поняли?

Гауптшарфюрер сглотнул. Игра становилась смертельно опасной. Два начальника — это две разведки, две службы, которые ненавидели друг друга. Оказаться меж этих двух огней — верная гибель.

— Я понял, группенфюрер.

— Хорошо, — кивнул Мюллер, достал из ящика стола еще одну папку, положил перед собой. — У меня есть для вас задание. Можно сказать, личная просьба. Из тех, что не отражаются в отчетах в канцелярию рейхсфюрера.

Он открыл папку. Скорцени увидел фотографии — женщина, две девочки, пожилая пара.

— Семья Жукова, — пояснил шеф Гестапо. — Жена, дочери, родители жены. Сейчас они в Москве, на улице Грановского. Под охраной, но охрана не идеальная. Ваша задача — выяснить все об этой семье. Где бывают, когда выходят, кто охраняет, какие есть слабые места.

Гауптшарфюрер уточнил:

— Группенфюрер, вы предлагаете организовать ликвидацию семьи Жукова?

— Я предлагаю вам думать, — оборвал Мюллер. — Ликвидация — это грубо. Ликвидация сделает из Жукова мученика. Есть и другие способы. Угроза. Шантаж. Обмен. Представьте, что у нас в руках окажется его дочь. Что он сделает, чтобы вернуть ее?

Скорцени молчал, обдумывая услышанное. Он не знал, известно ли «папаше Мюллеру» о том, что предатель Вирхов уже пытался похитить детей Жукова, а в итоге провалил всю резидентуры в Киеве, но не стал говорить об этом шефу Гестапо.

— Но это не все, — продолжал групеннфюрер. — Жуков сейчас — главная угроза для Рейха на восточном фланге. Пока он командует русскими войсками под Минском, мы не возьмем Москву. Его нужно убрать. Не убить, а дискредитировать, сломать, заставить Сталина снять его с должности. Для этого нужна информация, компромат,