Фальшивый слон - Владимир Валерьевич Покровский

Но это ничего не значило — после Переключения деньги вполне могли стать фальшивыми. Сейчас я понимаю, что думал не о том, но тогда я вообще не знал, о чем думать, я был растерян. Я разорвал банковскую упаковку на одной из верхних пачек с долларами, взял оттуда несколько сотенных бумажек и заторопился к ближайшему обменному пункту — это неподалеку от автобусной остановки и моего дома, да и курс там всегда был хороший.

Деньги я менял, крепко держа в руке усижел, почему-то было довольно страшно, а страх был не тот, не смертный, а какой-то мерзкий и липкий, будто я совершал гадость и боялся, что попадусь.

Все обошлось, доллары девочка приняла, сначала сотню, потом все три, я вытер пот со лба и почувствовал себя дураком.

Смешно, я тогда и не подумал о пятитысячных рублевых купюрах, которых в сумке тоже хватало, да и после обменника тоже не сразу подумал, почему-то тысячи в кармане казались мне намного надежнее, чем миллионы в той сумке. Ну, не знаю.

Потом я пошел в редакцию. Шло к вечеру, я мог бы и вообще проигнорировать, но за неделю образовалась пара мелких дел, которые я обещал исполнить, так что было бы неудобно.

Тогда опять возник вопрос с сумкой, потому что с ней я выглядел бы у нас совсем по-дурацки, но ее некуда было деть, не в камеру же хранения, это было бы вроде как свою жизнь положить в дупло дуба, про которое знают все. Тут я немножко преувеличил, но суть та же, не мог я от этой сумки избавиться, так с ней и пошел. Надо было бы в какую-нибудь гостиницу устроиться, да времени не было, его всегда нет, и чем дальше, тем, я замечаю, с этим дефицитом все хуже.

Так что, приготовившись к насмешкам, я поплелся в редакцию, благо было недалеко. У меня судьба такая — город огромный, а работа всегда в шаговой доступности, всегда недалеко, с того самого момента, как я вообще на работу пошел и получил трудовую книжку, друзья даже завидуют, только где они сейчас, эти друзья?

Я их не обвиняю, да что вы, ни в коем случае, просто я сейчас и сам их боюсь из-за этого усижела — вдруг и они страшным образом изменились.

Степаныч, наш охранник, где мы в журнале расписываемся, удивил меня первым — у него какое-то другое отчество, просто у него, говорят, точно такая же физиономия, как у того, раньшего Степаныча, который был еще до меня, вот и заполучил эту кличку, на которую с удовольствием отзывается. Он посмотрел на меня с неудовольствием и сказал:

— Опять! Ну сколько же можно? Думаете, если шляпу сняли, так и не узнает никто? Эх, ладно уж, проходите.

Я кивнул и прошел. Я понял, что в редакции тоже что-то изменилось, и Степаныч принял меня за кого-то другого, точней, за какого-то другого меня. Еще эта шляпа вылезала изо всех дыр... было очень неприятно, но с этим следовало разобраться, и я поволок свою сумку с миллионами на второй этаж, к двадцать восьмой комнате, где обретались я и Верочка Задорожная, спец по тусовкам и придумыванию писем в редакцию.

Навстречу мне, прижимая к груди целую груду бумаг (это при нашей-то безбумажной технологии!), спускалась заполошная толстушка Ануш. Так-то, по паспорту, ее Анной зовут, а в моменты неодобрения даже и Анной Александровной, но модницы из нашего курятника, ну, то есть, отдела мод, к которым она когда-то прибилась, поморщились от простоты ее имени и стали звать по-иностранному. Почему-то сразу же прижилось.

Я машинально кивнул ей. Лучше бы я этого не делал. Ануш стала столбом и чуть не уронила свои бумаги.

— От это я понима! От это упорство! — сказала она, нет, почти прокричала она, причем самым зловредным из своих голосов. — Даже шляпу свою побросил где-то, а все равно здесь! И чего вы теперь сюда? Все ж вам сказано было! Или я шо-то не понима?

У Ануш было какое-то отдаленное родство с Краснодаром, ездила туда регулярно, но акцент у нее всегда был самый что ни на есть московский, ничего южного, так, немножко певучести, вполне мило. Еще со слов Степаныча заподозрив, что в родной редакции меня ждут сюрпризы, причем, возможно, и неприятные, я предпочел в дискуссию не вступать, а разобраться самостоятельно, поэтому, уже совсем не обращая внимания на таинственную шляпу, ответил Анушке неопределенным и относительно вежливым э-э-э...

— Или вы уже теперь... это... по инстанциям? К главному?

— Я в отдел науки, — как можно бесцветнее ответил я.

— От это я понима! От это я восхища! У Эдика, кроме вас, значит, и дел других нету, кроме как с вами разговаривать, после того, как он с вами уже всё, что надо, поговорил! Нету Эдика, по делам вышел!

Тут я немножко напрягся.

— Ка... какого Эдика?

— Я балдею! Так, Эдуарда Эдуардовича, занаучника ж нашего!

Никогда меня занаучником не называли, и я не слышал, чтоб кого-нибудь в нашей тусовке или вообще где угодно, занаучником называли.

— Какого Эдуарда Эдуардовича? Фамилия!

— Так Мужчина же! Вы ж токо что у него были! Фамилию не запомнили?

У Эдуарда было другое отчество, Антонович, но это было уже неважно. Я довольно грубо оттолкнул Ануш, стоявшую на моем пути, отчего она гневно хрюкнула, и грохоча по ступеням колесами свой злосчастной сумки, ринулся в двадцать восьмую комнату.

Она, как всегда, была открыта — и у меня, и у Верочки были где-то от нее ключи, но мы ее принципиально не запирали, потому что каждый раз ключи забывали с собой взять, что я, что она, а Степанычу никогда не отдавали. Сопровождаемый анушкиными воплями, я ворвался в комнату, она была пуста.

Верочкин стол был, как всегда, девственно чист, на моём царил обычный бардак, словом, все выглядело, как всегда, поэтому я не сразу заметил, что на стене, вместо Высоцкого с сигаретой, висит портрет Эдика, очень даже приличный, с пиджаком и галстуком. И табличку я чуть позже заметил на своем столе, в рамочке: «Э.Э. Мужчин. Отдел науки».

Если у вас есть знакомый журналист, вы спросите его при случае, часто ли в редакциях сотрудники вешают свои портреты на стенку, а на стол ставят табличку со своим именем? Если