Голод - Алексей Юрьевич Елисеев

она обманчива. Дошёл до приоткрытой подъездной двери. Осторожно толкнул её и вышел наружу. В лицо ударил влажный холод, пробравший до костей. Я невольно вздрогнул. Отвык я от улицы. Слишком быстро отвык. Двор встретил меня пустотой, серостью и мёртвой тишиной, которая стала привычным делом после катастрофы. Ни птиц, ни голосов, ни далёких звуков города — только ветер, шепчущий что‑то неразборчивое среди пустых окон.

Я выбрал путь вдоль стены дома. Тень не делала меня невидимым, но давала шанс быть менее заметным. Иллюзия безопасности, но хоть так. На тонком слое снега и грязи были следы ботинок — невнятные и петляющие. Тот, кто их оставил, подолгу топтался на одном месте и волочил ноги. След уводил куда‑то вдаль, в неизвестность, а мне нужно было к гаражам. Это в противоположной стороне от магазина, где хрустели битым стеклом заражённые.

Я шёл и чувствовал, как громко и настойчиво колотится пульс в ушах, будто пытаясь напомнить себе, что я всё ещё жив. Каждый шаг отдавался эхом в голове, каждое дыхание обжигало горло. Я старался не думать о том, что может ждать за углом, за следующей стеной, в тёмном проёме. Мысли цеплялись только за то, что мне нужна еда.

Гаражи были близко. В обычной жизни — это две минуты неспешным шагом. В новой реальности — отдельная жизнь, каждый шаг которой мог стать последним. У гаражного ряда стояла сгоревшая машина, живо напоминавшая чёрный обугленный скелет, от которого всё ещё остро воняло гарью. Я сглотнул. Заставил себя дышать через шарф, чтобы не чувствовать этот запах, чтобы не думать о том, что могло произойти с её владельцем.

Общий замок был на калитке. Вставил ключ, повернул. Щёлчок замка прозвучал слишком громко, будто выстрел в тишине. Я обмер, затаив дыхание и слушая двор. Но вокруг всё было тихо. Только капли где‑то капали, отсчитывая секунды.

Прошёл внутрь ряда. Металл, из которого были сделаны гаражи, хранил холод. Вокруг было влажно. На облупленной краске стен висели капли, будто они плакали. Где‑то капала вода — и в такой тишине каждый звук заставлял нервничать, звучал как издёвка над моим страхом. Я сжал ледоруб крепче, чувствуя, как пот стекает по спине, несмотря на холод.

Гараж родителей находился в самом конце ряда, но уже третий оказался приоткрытым. Я быстро подошёл и остановился у ворот. Дужка замка висела криво, так как будто кто-то уже побывал здесь, оставив после себя следы вторжения. Осторожно потянул ворота на себя.

Внутри царила почти непроглядная тьма, в которой могли прятаться любые ужасы. Включил фонарь на минимум, направив луч вниз, чтобы свет не выдавал моего присутствия.

Машины не было. Лишь удочки, рыболовные снасти, коробки, ящики и пыль. Много пыли. На полке вдоль стены, сделанной из нескольких досок, стояли в несколько рядов банки. Стекло поймало слабый свет, и слюна заполнила рот.

— Это я удачно зашёл, — прошептал я, чувствуя, как в груди разгорается надежда. — Здравствуй, мой спаситель...

Начал складывать банки в сумку быстро и осторожно. Стекло предательски звенит и может разбиться, а шум в такие времена равен смерти. Выбирал с расчётом. Только мясные консервы, фасоль, варенье. Огурцы и помидоры решил оставить на потом. Вытирал сладкое, плотное или белковое. В углу ящика обнаружил пару жестяных банок заводской тушёнки. Вот это находка. Жесть не звенит, не бьётся, не привлекает внимания.

Сумка быстро тяжелела. Тяжесть лишает скорости, а скорость — единственное, что отделяет живого от мёртвого. Заставил себя остановиться.

— Хватит, — сказал я шёпотом, пальцы сжались на ручке сумки. — Жадность убьёт тебя быстрее голода.

И тут раздался шорох. Звук прилетел откуда-то снаружи. Из прохода между рядами гаражей. Я выключил фонарь и прижался спиной к стене. Шорох повторился. Затем — влажный выдох с хрипом, будто кто-то пытался дышать разбитой грудью. Я осторожно выглянул.

Между гаражами стояла фигура. Куртка болталась на ней клочьями, воротник был изодран, будто его рвали зубами. Голова свисала, словно шея перестала служить надёжной опорой. Потом фигура резко повернулась всем телом — механически, безжизненно — и двинулась ко мне.

Запах я почувствовал ещё за несколько метров. Это был смрад разложения, гнили и смерти. Я отступил глубже в гараж, перехватил ледоруб. Ладонь плотно легла на рукоять, пальцы нащупали знакомую шероховатость прорезиненной рукоятки. Оружие стало продолжением руки. В висках застучало.

Фигура ускорилась. Движения её были рваными, будто куклу дергали за нити. Я вышел из гаража, держась у ворот, иначе меня сожрали бы прямо внутри, рядом с банками припасов, которые мне уже не понадобятся.

Она бросилась без крика, без предупреждения — молча, как зверь, уверенный в добыче. Удар пришёлся в щит — глухой, тяжёлый. Сила была нечеловеческой, будто в меня врезался бессмысленный механизм, но мои руки не дрогнули.

Я не стал испытывать удачу в силовой схватке. Побеждает не сила, а скорость и точность — та самая, с которой вбивают крюк в лёд, когда жизнь зависит от одного движения. Короткий удар ледорубом и лезвие вошло легко, почти без сопротивления, будто рассекало не плоть, а масло.

Тело дёрнулось и осело. Я не стал смотреть, куда попал — не время, не место. Взгляд метнулся в конец ряда. Вовремя. С противоположной от калитки стороны показались ещё двое. Они двигались медленно, но неотвратимо, будто знали, что я уже их добыча.

Мне хватило одного взгляда. Мгновение — и решение принято. Я быстро выдернул ледоруб, развернулся и пошёл обратно быстрым шагом, без паники и спешки. Бег — это шум. Шум — это толпа. Толпа — это конец. Я не думал о том, что только что сделал. Мысли были заняты другим.

За спиной послышалось шарканье — неровное, прерывистое, будто кто‑то волочил ноги по земле, не желая идти, но не имея выбора. Потом — короткий, злой хрип, похожий на последний выдох живого существа, которое уже не может кричать по‑настоящему.

Я ускорился ещё на полшага. Чувствовал, как тяжёлая сумка с банками бьёт по бедру. Рюкзак на плечах создавал видимую границу безопасности. Наполнять его не стал, если придется упасть на спину, он не должен усилить падание и быстро подниматься с полным рюкзаком, не равно, что подниматься с пустым и с полной сумкой. Двор. Стена дома. Подъезд. Три простых слова, три точки на карте моего спасения. Быстро вошел внутрь и тихо прикрыл дверь, избегая хлопка, чтобы она не привлекла внимание тех, кто бродит снаружи. Сразу почувствовал запах подъезда. Как будто всё здесь