Голод - Алексей Юрьевич Елисеев

— …было страшно. Я думала, ты умрёшь.

Я хмыкнул одним углом губ. Вот и аудитория. Нежданная, незваная — но теперь единственная.

— Спасибо, что переживала, — бросил я, чтобы не расползтись в сопли прямо тут, у порога, сказать, что я радовался живому человеку — ничего не сказать. — Мне нужно время. День. Может, два. Я подготовлюсь. Сделаю так, чтобы можно было ходить по подъезду без риска. Протянешь?

Сверху послышался короткий шорох — будто она отодвинулась от двери и опустилась на пол. Я представил её: спина прижата к холодному бетону, колени подтянуты к груди, пальцы вцепились в край двери, готовые захлопнуть её в любую секунду.

— День… да, — ответила она сразу, как будто за этот «день» успела ухватиться обеими руками. — Два…

Пауза вышла долгой, наполненной тем, что она не сказала.

— Два — если растяну. Я могу растянуть. Но это будет уже совсем…

Она не договорила.

И правильно. Слово «конец» здесь лишнее. Оно всё портит и превращает надежду в пепел, а тишину в предсмертный шёпот. Я кивнул, хотя она не могла этого видеть. Кивок этот был для себя самого — знак, что я принял её ответ, что он вошёл в меня, как лезвие, оставив тонкий след боли и ответственности.

— Хорошо. Тогда так. Ты сегодня больше не стучи. Только если станет совсем плохо. Или если… если они начнут ломиться к тебе. Я сделаю все максимально быстро, как смогу, хорошо?

Сверху — пауза. Потом Даша ответила, и голос у неё впервые дрогнул, выдав то, что она до этого держала изо всех сил:

— Они ломились. В первые дни. Потом… потом стало тише. Но когда ты выходил… я слышала, как снизу пошли шаги. Как будто… как будто кто‑то проснулся.

Вот оно.

Вот он, внешний фактор.

Шум будит не только людей, но и то, что прячется в тени, что ждёт своего часа, что питается страхом и нерешительностью.

— Я понял, — сказал я и поймал себя на том, что снова говорю слишком «человечески», будто вокруг нормальная жизнь. Пришлось собраться. — Даша, слушай меня внимательно. Я сейчас отойду, начну готовиться. Ты веди себя тихо. Воду береги. Еду береги.

Я сделал короткую паузу, чтобы она не проглотила инструкцию на нервяке, как таблетку без воды.

— И если что, сделай один короткий стук по батарее. Потом пауза. Потом два. Это будет «я жива, но опасно». Если три подряд — «мне конец». Поняла?

— Поняла, — ответила она сразу, без колебаний. И тихо добавила, будто проверяла, как на вкус звучит чужое имя: — Спасибо… Артём.

От моего имени в её голосе стало теплее. Словно она руками держалась не за дверную ручку, а за простую вещь: там есть человек. Живой. Говорящий. Готовящий план.

Я вернулся в комнату, закрыл за собой дверь на цепочку и на замок — как будто замки могут закрыть звук, как будто металл и дерево могут удержать то, что уже просочилось внутрь: страх, неуверенность, тяжесть ответственности за чужую жизнь.

На кухне было тихо. Мышь, видимо, взяла тайм‑аут — ушла в свои мышиные дела, оставив меня наедине с мыслями. Даже обидно. Ведь я уже почти привык к тому, что у меня есть слушатель, пусть и хвостатый.

Я посмотрел на банки, что казались трофеями, доказательством моей силы и воли. Сейчас они выглядели иначе. Впервые я увидел в них не «у меня будет завтра», а «у нас будет завтра». И сразу стало неприятно.

Потому что «у нас» требует расчёта, а не надежды. «У нас» — это не просто выжить самому. Это — делить, планировать, рисковать и отвечать.

Присел у трофеев, перебрал их по‑новому, словно впервые видел. Стекло. Жесть. Паштет. Тушёнка, которую я уже открыл, ушла наполовину — тогда это было «я заслужил». Сейчас это было «я уже потратил». Банки из гаража не бесконечные. И я реально не выгреб всё — потому что боялся задержаться лишнюю минуту, потому что каждый лишний миг там мог стоить жизни

Значит, если я хочу вытащить Дашу, мне нужна еда не «на сегодня». Мне нужен запас. Не скромный, не «чтобы протянуть», а такой, чтобы хватило на двоих. Чтобы не считать каждую крошку. Чтобы не смотреть друг на друга с вопросом в глазах: «Кому сегодня меньше?»

Я поднялся, прошёл в коридор, открыл шкаф, где валялись старые спортивные вещи. Кикбоксинг был как другая жизнь — яркая, чёткая, с расписанием, с тренером, с партнёрами. Там каждую неделю есть план и цель. Да это простые задачи: не сдохнуть на дорожке, не пропустить в корпус, научиться вставать после удара и улыбаться, как будто это всё игра.

Потом родители пропали в горах — и все планы и задачи рассеялись, как пар изо рта на морозе. Я просто ушёл и закрылся в квартире. Денег от лавки хватало, чтобы ничего не делать и вести скромную жизнь, чтобы забыть, что такое «надо».

Теперь лавка осталась в прошлом. И тренер. И кикбоксинг. В прошлом осталась и уверенность, что я могу позволить себе полежать, подумать, подождать.

Ждать больше нельзя. Сейчас — либо делать, либо погибать.

Достал бинты, перчатки, старую капу. Капа была смешной — пожелтевшая, с царапинами. Покрутил её в руках, провёл пальцем по вмятинам и поймал себя на идиотской мысли: «Сколько зубов она мне сэкономила». Потом положил обратно. Не время играть в бойца.

Надо начинать выживать.

Отодвинул стол, освободил место в комнате — небольшое, но достаточное, чтобы вспомнить, кто я. Сделал первое, что вспомнил — стойку. Левая нога вперёд, колено мягкое, плечи расслаблены. Тело всё вспомнило за секунду.

Сделал пару «пустых» джебов в воздух. Руки потяжелели сразу. Две недели без движения, плюс стресс, плюс еда в режиме «чтобы не умереть» давали о себе знать. Организм стал ленивым и сонным из-за условий. Тело начало экономить силы, потому что каждая калория теперь на счету.

— Ладно, — сказал я себе, глядя на своё отражение в тёмном стекле зеркала. — Значит, будем возвращать форму.

Не стал устраивать цирк из «две тысячи прыжков». Во‑первых, я не в манге, где герой после недели лежания на диване вдруг становится сверхчеловеком. Во‑вторых, шуметь — это позвать к себе всё, что за дверью спит и ждёт. Лучше пусть бродят хаотично, чем соберутся