Санитар (зима 1926) - Андрей Никонов

Представление в варьете на Садовой начиналось в десять, стоило шикануть, купить большой букет цветов, или какую-нибудь дорогую безделушку, навроде колечка с камушком, и попробовать появиться в гримёрной. А можно было оставить всё как есть, образ хрупкой черноволосой девушки с родинкой над верхней губой, появившейся сегодня в больнице, у Травина из головы никак не исчезал.

— Извинюсь, и на этом всё, — решил молодой человек, пересчитывая деньги и прикидывая, сколько оставить до получки. — Цветы куплю, оставлю в гримёрной с запиской. Ну или колечко.

Ювелирные магазины на Кузнецком Мосту или в Столешниковом переулке закрывались в восемь вечера, возле театров можно было купить букет, но не всегда. Летом товар везли из окрестных деревень с избытком, зимой цветок шёл дорогой и редкий, оранжерейный. Сергей заранее смирился с потерей одного, а то двух червонцев, Капа, хоть и порвала с ним первая, заслуживала последний знак внимания.

Но сперва Травин зашёл к Измайловым. На двери висел замок, ключ от него на этот раз забрали, на стук никто не подошёл. Чердак тоже оказался пустым, Боря аккуратно прибрал за собой и куда-то исчез. Возможно, он уже побывал у Панова, и всё рассказал, или сбежал и где-то скрывался. Если что-то случилось, то Маша наверняка бы сообщила привычным способом — на клочке бумаги. Молодой человек забрал из своей комнаты адрес адвоката, чтобы зайти к нему ближе к полуночи, и узнать последние новости наверняка, переоделся, и почти уже вышел на Вадковский переулок через арку, но по привычке вскинул запястье, поглядел на замершие часы, и понял, что сами по себе они не починятся.

В каретном сарае горел свет, ремонт пишущих машинок и хронометров шёл полным ходом, несмотря на выходной день и наступающую ночь. Кустарь-одиночка Усольцев сидел за столом и ковырялся во внутренностях Ундервуда, при виде позднего гостя он икнул, тут же широко улыбнулся.

— Привет, Серёга, — сказал он, — ты чего такой смурной? Может, выпил чего не того? Покупай госспирттрестовский продукт, он хоть и слабый, но чистый.

Рядом с разложенными в хаотичном порядке частями пишущей машинки стояли тарелка с окурками и запечатанная бутылка водки, на стене, между портретом Карла Маркса и плакатом, на котором женщина с рубленным лицом призывала искоренить неграмотность, грозя кривым указательным пальцем, висела вырезанная из журнала фотография Мэри Пикфорд.

— Я не пью, — напомнил молодой человек.

— Ну конечно, как я мог забыть, ты же у нас трезвенник. Так чего пришёл-то?

— Вот, — Сергей протянул свои часы, — стоят, хоть тресни. Так я их оставлю, а завтра зайду.

— Говорил же тебе, намаешься с ними. Механизм новый нужен, я их подкручу, но долго не протянут, так и будешь бегать ко мне. Завтра не получится, приходи во вторник, — часовщик кивнул на бутылку, взял у него рубль тридцать, выписал квитанцию, и небрежно бросил хронометр в ящик. — Прикупить новые не желаешь? У меня есть отличнейший экземпляр, вещица дорогая, но очень качественная, продаю по ненадобности.

— Сколько стоят?

— Ты сначала взгляни, а потом о цене спрашивай.

Усольцев пошарил в другом ящике, и достал квадратные золотые часы, которые Травин не так давно видел на тумбочке у Измайловой. Молодой человек повертел их в руках, полюбовался на вензель из двух переплетённых букв и надпись на французском языке «Лучше поздно, чем никогда». Корпус кое-как отполировали, хотя глубокие царапины всё равно никуда не делись. Ремешок едва сходился, золотой квадрат с белым циферблатом терялся на мощном запястье.

— Занятная вещица, и фирма известная в ювелирных кругах. Я в них поковырялся, корпус золотой, фирма французская, известная, а механизм швейцарский, в этом они молодцы, надёжность исключительная, хотя если швырять куда ни попадя, конечно, никакой экземпляр не выдержит. Заводить можно раз в день, и даже реже, если забудешь, сохранил бы себе, но… — Усольцев сделал широкий жест рукой, настенные ходики, башенные часы и настольные хронометры, которых в его мастерской было в избытке, все показывали разное время.

— Где взял?

— Родственник оставил, — отведя глаза, сказал мастер, — безвременно почивший.

— Родственник, говоришь?

— Ага.

— Давно помер? — как бы невзначай поинтересовался Травин.

— Позавчера, — моментально ответил Усольцев, — сам видишь, скорблю. Поминаю, хоть это и пережиток.

— Что-то тут не сходится, — Сергей покачал часами, держа их за ремешок, а когда часовщик протянул руку, чтобы забрать, приподнял их повыше. — Родственника случаем зовут не Мария Аркадьевна Измайлова, из этого дома жилица?

— Откуда знаешь?

— Видел у неё.

— Вот Машка, женское существо, сама же просила, чтобы никому не говорил. Ладно, твоя взяла, нет никакого родственника, она принесла и просила продать. Часы и вправду хороши, им цена пятнадцать червонцев, если новые, ну а так за шестьдесят, даже семьдесят рубликов, дешевле не купишь. Я к Семёну Гольцману ходил, в лавку ювелирную на Новослободской, он два червонца за них предложил, жмот. И ни в какую, мол, царапины в наличии, пятое-десятое. Ну а что делать, штука не новая, пришлось их почистить и поправить, никак не ходили, сволочи, шестерёнка вылетела, да ещё стекло треснуто, где я такое отыщу. Возьми хотя бы ты, за сколько сможешь, я ей всё передам.

— Сорок восемь рублей могу дать, нет больше, — Сергей достал кошелёк, пересчитал бумажные деньги, добавил два серебряных рубля из отделения с мелочью, — остальное после получки занесу.

— Я Измайловой скажу, сколько есть, если будет ныть, что мало, добавишь, ну а если сойдёт, то и ладно.

— Как думаешь, если даме подарю, не великоваты будут?

— В самый раз, — часовщик, получив наличность, повеселел, — нынешние дамочки мужские брюки носят, курят папиросы и волосы коротко стригут, а ещё водку хлещут как извозчики, куда там нам, мужскому полу. Эмансипация. Так что зазноба твоя рада будет до безумия.

— Ты тогда тоже не говори, что мне продал, сам скажу.

— Само собой, могила. А теперь иди, мне ещё вон, с заказом асфальтобетонщиков ковыряться, они же, черти, долбят по клавишам изо всех сил, не понимают, что механизм нежный, он ласку любит и бережное обращение.

Второй госцирк располагался в доме номер 18 по Садовой улице. До революции заведение принадлежало братьям Никитиным, в 1919-м году его, как и остальные развлекательные учреждения, национализировали и передали Наркомпросу. Первые годы здесь выступали знаменитые цирковые артисты, но постепенно программу начали разбавлять куплетисты и чечёточники, на манеж выходили поэты, публике показывали кинофильмы, а к 26-му году здесь прописался мюзик-холл. Сеансы шли по полтора-два часа без антракта, первый начинался в шесть вечера, а последний, третий — в десять, кино крутили в восемь. Стоили билеты