Метемпсихоз - Борис Вячеславович Конофальский

снять рюкзак и достать оттуда единственную бутылочку с инсектицидом. Андрей Николаевич обрызгал себе брюки и обувь. Хотя знал, что инсектицид больше помогает от опасных пауков и шершней, почему-то он подумал, что те и другие насекомые… благородные. Они, конечно, страшные, но нападают не таясь и рискуя быть прихлопнутыми одним движением, а вот эти мерзкие твари, что могут тянуть свои передние лапы с любого куста… Эти совсем не такие… Нет, эти зацепившись за штанину, будут втихаря ползти до живых тканей или прогрызать материю, пока не доберутся до кожи, а потом уже, безболезненно и абсолютно незаметно, проникнут и под неё, так же безболезненно углубятся внутрь организма, и вот как раз тут и начнут уже доставлять носителю неприятности. Настоящие неприятности. Эту тварь, даже заметив на одежде, не прихлопнешь, и к инсектициду клещи относительно устойчивы. Запахи их отпугивают слабо. Только если сам яд вещества попадёт на них. И вот теперь Горохов останавливается, сжимает перчатки и ими начинает бить по одежде, стряхивая с себя этих тварей. Вот только когда у него было всё в порядке с глазами, он мог бы ещё и осматривать себя, а теперь всё мелкое перед ним расплывалось, даже если снять очки с тёмными в это время суток стёклами. И он стучал по одежде не осмысленно, а скорее по заложенным в его мозгу алгоритмам. Надо признаться, он всерьёз опасался этих мелких тварей… Сейчас для полного счастья только клеща ему не хватало.

К четырём часам дня он делает первый привал. Идти дальше сил уже не было. Боясь клещей, он снимает рюкзак и присаживается прямо на песок, причём с той стороны бархана, которая ещё недавно была под солнцем. Но именно тут, на раскалённом песке, никаких насекомых быть не может. Сил уже мало. И снова начинает донимать боль. Теперь уже не рука достаёт его больше всего. Теперь это глаза. Они не только отказываются как следует работать, но и болят глубоко в черепе. И он снова пьёт таблетки, одну кофеина и сразу две анальгина, хотя понимает, что обезболивающее, конечно, притупит боль, а вот кофеин с каждой новой принятой порцией действует всё слабее и слабее… У него, конечно, есть две капсулы с настоящим стимулятором. И две капсулы с настоящим обезболивающим… Но эти средства он держит как резерв, это на самый последний случай. Горохов запивает таблетки водой. Выпивает целый литр. Но сил встать у него пока нет. Хотя валяться на раскалённом песке – это не очень хорошая затея. И тогда он достаёт из рюкзака упаковку вяленой дрофы, зачем-то вспомнив при этом недавно убитого им проводника. Только после этого бывший уполномоченный поднимается с песка и закидывает свой рюкзак себе на спину, при этом чуть не рухнув обратно на бархан от потери равновесия. А ещё… Надевая ремень рюкзака на обрубок руки, он случайно задевает самый его конец…

Резкая, что называется, острая боль пронзает его… От руки в голову, а оттуда вместе с мурашками до копчика… Горохов стискивает зубы и несколько секунд шумно дышит через них, пережидая острую фазу боли. Смотрит, не проявится ли на предохраняющей ткани кровь. И только после того как боль стихает, а кровь не проявляется, он поправляет лямку и отправляется в путь.

Всё дальше от реки на восток.

Идёт Андрей Николаевич медленно, не так, как ходил всегда, и мясо ест медленно, машинально, почти не замечая его вкуса. Всё так же старается обходить песок и при этом не залезать в растительность.

И так до того, как тень его заметно удлинилась, то есть за три следующих часа, он смог пройти… ну, наверное, километра три. Всего. То есть, по его расчётам, за всё то время, что он сегодня шёл, ему удалось преодолеть где-то одну пятую расстояния до казацких стойбищ. Этого мало. Очень…

А ещё после бесконечных таблеток у него что-то с головой. Мало того, что глаза половины не видят, так ещё и муть в башке. Иной раз плывёт всё, как у пьяного. Его собственные движения становятся какими-то тягучими, медленными. Это плохо… Не приведи Господь – сколопендра. Он не успеет среагировать. А если и успеет, в обрезе два патрона, ну, на сколопендру, допустим, хватит, а если варан? А револьвер у него висит на правом бедре. Кобура так устроена, что её на левое не повесить…

«Ладно… Как-нибудь управлюсь. Сейчас главное – идти… Идти, пока есть хоть какие-то силы».

А для сил нужна была еда, вот он и ел на ходу, не чувствуя вкуса.

Глава 9

Заряд застал его прямо на барханах. Он в сумерках приметил себе неплохие камни, где собирался переждать ветер, но не рассчитал время. Порывы ветра начались чуть раньше, чем он думал, в пяти сотнях метров от приметных камней. Сначала ветер принёс пыль, и Горохов, и без того видевший не очень хорошо, сразу ослеп в этой серой, рвущей полы одежды пелене. Ну а потом, как водится, ветер стал крепчать. И вместе с пылью полетел песок. В этот раз заряд был силён. Поток воздуха вперемешку с песком и пылью налетал на него с необыкновенной яростью. Горохов понял, что у него нет сил бороться с ветром, он был дезориентирован и просто устал. Бывший оперуполномоченный решил переждать заряд и плюхнулся на песок там, где был. Пока ему не нужно было опасаться насекомых, им сейчас было не до него, вот так и лежал он, привалившись к одной из сторон бархана, засыпаемый песком и пылью. Ему хотелось скинуть рюкзак, плечи устали от ремней, но он так и не решился на это. Снимать, потом надевать – слишком много усилий. В общем, лежал с рюкзаком, только придерживал респиратор и очки – не дай Бог, сорвёт ветром.

Так и пролежал, пока заряд не начал затихать. Впрочем, он отдыхал все эти пятнадцать или двадцать минут.

Воздух сразу посвежел. Он выпил воды. Дальше лежать на барханах нельзя. После заряда степь оживает, мелкая и опасная живность выползает из песка. Горохов не без труда встаёт. Встал и покачнулся. То ли от усталости, то ли от резкого приступа головной боли. Несколько секунд он приходит в себя, а после отряхивается, высыпает песок из карманов и рукавов. Эта передышка на бархане… Она, конечно, пошла ему на пользу, Андрей Николаевич всё-таки сильно устал, но после этого незапланированного отдыха у него начала гореть кожа, а ещё разболелась