Чужое тело - Garickson

пожелтел от времени, заглавная буква D была выведена красной киноварью.

Строка была элементарной: Quoniam videbo caelos tuos, opera digitorum tuorum…

Я знал эту строку безупречно. Не из памяти мальчика Марка — из своего прежнего, университетского прошлого. Я мог прочитать её с идеальным классическим произношением, перевести каждое слово и разобрать синтаксический строй предложений.

И именно поэтому я категорически не имел права этого делать.

Если пятнадцатилетний барчук, известный своей нерадивостью, вдруг заговорит на идеальной академической латыни — это вызовет у церковников не восторг, а дикий ужас. В лучшем случае объявят одержимым бесами. В худшем — запрут в монастырском карцере.

Я сделал глубокий вдох, имитируя телесную слабость после болезни.

И начал читать. Медленно. По складам.

На слове digitorum намеренно запнулся, сделав паузу. В окончании следующего слова нарочно смазал гласную, выдав ту самую грубую местную ошибку, которую делали все ученики.

Отец Ансельм слегка приподнял левую бровь.

— Из-за тяжёлой лихорадки забыли грамоту, молодой господин?

Его тон прозвучал обманчиво мягко. Но под этой мягкостью угадывался тонкий, ядовитый расчёт.

Я опустил глаза в пол, сделав вид, что смущён.

Капеллан всматривался в меня ещё несколько секунд. Ударить меня розгой он не мог — статус графского сына защищал мою шкуру от прямого насилия мелкого священника. Но уколоть словами он был мастер.

— Перечитайте строку заново, — отчеканил он.

Я повторил текст. Чуть ровнее, но всё так же неловко, с заминками.

— Достаточно, — сухо резюмировал Ансельм. — Вернитесь на место. Дома изволите повторить псалом десять раз.

Я развернулся и пошёл к своей скамье.

И в ту секунду, когда я опускался на дубовые доски, из дальнего угла третьего ряда донёсся негромкий, развязный голос:

— Эх, Йохан… Кому-то Господь даровал светлый ум для умных книг, а кому-то — крепкие кулаки для драки. Каждому своё отмерено. Кому-то — ни того, ни другого.

По классу прошёл тихий, сдавленный смех.

Я не стал оборачиваться. Голос был мне незнаком, но память Марка мгновенно идентифицировала обладателя.

В самом дальнем углу третьего ряда сидел рыжеволосый парень.

Винсент.

Признанный бастард лорда Тита — одного из вассальных рыцарей графства.

Я заметил его ещё в начале урока. Яркие, огненные волосы сильно выделялись в сумерках класса. Острое, усыпанное веснушками лицо, тонкий нос и зелёные, удивительно внимательные глаза.

Социальный статус Винсента был сложным. Сын рыцаря, но незаконнорождённый. Формально — дворянская кровь, по факту — нищий приживал без прав на лен. И поэтому он ненавидел всю законную знать с особым изощрённым азартом.

Его реплика была выстроена гениально:

Без имён.

Без прямого обращения ко мне.

Без формального оскорбления.

Просто случайная мысль, брошенная в пространство.

Если я отвечу прямо — я признаю, что принял его шпильку на свой счёт.

Если промолчу — он поймёт, что я струсил, и следующий удар будет сильнее.

Я ощутил почти профессиональное уважение к его выдумке. Средневековая приходская школа в вопросах словесного стравливания оказалась ничем не хуже современных старших классов.

Я не стал поворачиваться к Винсенту. Вместо этого я слегка нагнулся к сидевшему рядом со мной сыну купца — пухлому парню с вечно влажными губами.

— Скажи-ка мне, Ганс, — произнёс я негромко, но так, чтобы звук отчётливо пролетел по замершему классу. — А правда ли то, о чём говорят старики? Будто среди рыжих бастардов частёхонько встречаются византийские да сарацинские следы? Я слышал, от такой дурной крови у людей вечно язык чешется от бессилия.

Пухлый сын сукнодела мигнул глазами, вообще не уловив сути.

Зато третий ряд всё понял мгновенно.

Тишина в классе стала звенеть, как натянутая тетива.

Рыжий цвет.

Бастард.

Сарацинская дурная кровь.

Клеймо Иуды.

Я не назвал Винсента по имени. Я не посмотрел в его сторону. Я не нарушил канонических правил поведения.

Из третьего ряда не донеслось больше ни единого звука.

Лишь через пару секунд я позволил себе мельком вскинуть взгляд.

Винсент смотрел на меня из своего угла абсолютно неподвижно. На его остром лице не отразилось ни капли ярости. Лишь на губах замерла короткая, почти невидимая усмешка.

Он принял этот удар. И оценил его точность.

Отец Ансельм сжал свою розгу так, что побелели костяшки пальцев. Он слышал каждую букву, но наказать было абсолютно некого — формально правила не были нарушены.

— Тишина в классе! — рявкнул капеллан, с силой стукнув деревом по столу. — Открываем следующую страницу!

Урок продолжился. Но теперь я слушал не сухую латынь. Я слушал внутреннюю механику этого помещения.

Кто шепчется за спиной.

Кто отводит глаза.

Кто до смерти боится розок.

А кто ищет взгляда Винсента, прежде чем выдать реакцию.

Класс на моих глазах превращался в понятную социальную карту.

5

Спустя два часа отец Ансельм с гулким хлопком закрыл тяжёлую Псалтирь.

— Дома повторить текст до указанной строки. Кто завтра запнётся — будет скрести воск с табличек до вечерней службы.

Мальчики моментально пришли в движение: заскрипели скамьи, зашуршали суконные плащи, застучали сапоги.

Я поднимался с места последним. Так требовал этикет: графский сын не должен толкаться в дверях вместе с детьми мещан.

Двор церкви встретил сырой прохладой.

Серое небо висело совсем низко. Снежная крупа растаяла окончательно. У стены пристройки двое мальчишек из второго ряда уже о чём-то спорили, а группа из третьего ряда сгрудилась у самых ворот.

Я неторопливо пошёл к выходу.

И на узкой вымощенной дорожке передо мной вырос Винсент.

Один.

Он шёл спокойно, спрятав руки в рукава потёртого суконного плаща. Увидев меня, аккуратно отступил в сторону — ровно на столько сантиметров, сколько требовал закон о почтении к знатному лицу.

Затем слегка наклонил голову:

— Молодому господину Марку доброго дня, — произнёс он. — Надеюсь, благородные глаза не слишком устали от сегодняшних трудов над сложным текстом?

Слова были выверены идеально. А вот интонация содержала концентрированный яд.

Я остановился и оглядел его с ног до головы.

Вблизь Винсент казался ещё более тощим. Веснушки обильно покрывали его бледную переносицу. Но зелёные глаза не бегали — он умел удерживать прямой взгляд, что было редкостью для его возраста.

Опасный, умный субъект.

— Благодарю доброго Винсента за искреннюю