Северный ветер - Алекс Крэйтон

после того, как узнал о беременности твоей супруги. Он надеется, что твой сын будет расти с этим мечом и однажды станет достойным воином, как его отец. И ещё… — гонец помедлил, видимо припоминая точные слова даймё, — господин Сигэнорри сказал: «Пусть этот мальчик никогда не знает, что такое измена, и пусть верность будет его главным оружием, как она стала главным оружием его отца».

Дмитрий принял подарок с волнением, которое трудно было скрыть. То, что Сигэнорри, несмотря на все свои заботы о грядущей войне, нашёл время подумать о будущем его сына, значило для него больше, чем любой другой жест — это было признание того, что он, чужеземец, стал частью клана, частью истории, частью того мира, который он уже не считал чужим.

На следующий день пришли вести и от других — от Хатано и Кэнсиро, которые передали через того же гонца слова поздравлений; и даже от самого Тюдзаэмона, который пришёл на следующий день с небольшим, но искусно сделанным деревянным ящичком, в котором хранился набор кистей для каллиграфии, изготовленных из лучшего бамбука и волоса, сказав при этом:

— Пусть этот мальчик, когда вырастет, не только владеет мечом, но и умеет писать красиво и правильно. Ибо даже самый сильный воин должен уметь выражать свои мысли, чтобы не уподобиться зверю.

На третий день в доме состоялась церемония официального наречения имени, которую в Японии проводили на седьмой день после рождения — о-сития, «седьмая ночь». Обряд этот, по обычаю, проходил в присутствии ближайших родственников и друзей семьи, и хотя у Дмитрия не было здесь ни кровной родни, ни друзей из той, прошлой жизни, зал был полон людей, которых он мог назвать своими: Феррейра, старый Тюдзаэмон, несколько воинов из его дружины во главе с Моритой и Такэдой, две служанки, что вели хозяйство, а также Гэнсукэ, старый крестьянин, который управлял полями — тот пришёл с небольшой корзинкой свежих овощей и смущённо, но с искренней радостью в глазах, произнёс несколько слов о том, что в его деревне все молятся за здоровье маленького господина.

Сам обряд был несложным: по традиции, в центре комнаты устанавливали небольшой столик с рисовыми лепёшками и подношением божествам; затем один из присутствующих — им оказался Феррейра, который, несмотря на свою веру, относился к японским обычаям с глубоким уважением — произнёс короткую молитву, после чего Дмитрий, держа на руках сына, назвал его имя.

— Я нарекаю тебя, — произнёс он, стараясь говорить чётко и ясно, чтобы все слышали, — именем Ичиро. Пусть оно будет началом твоего пути, и пусть ты, как и твоё имя, будешь первым во всём, к чему приложишь свои руки и свои помыслы.

О-Тиё, сидевшая рядом, тихо улыбнулась — имя, которое они выбрали вместе за несколько недель до родов, отдавало дань и японской традиции, и личным чувствам Дмитрия. Ичиро — «первый сын» — так просто, так ясно, и всё же в этом имени скрывалось нечто большее: это был первый его ребёнок, первый, кто соединил в себе две крови — его собственную, пришедшую из далёкой Московии, и кровь этой страны, ставшей его домом.

После обряда все присутствующие по очереди подходили, чтобы поклониться новорожденному и подарить что-то от себя: воины принесли монетки для удачи, служанки — вышитые пелёнки, старый Тюдзаэмон — кусок шёлка для первого кимоно мальчика. А когда гости разошлись, и Дмитрий остался наедине с О-Тиё и спящим Ичиро, он почувствовал внутри такую полноту и тишину, какую не испытывал никогда прежде.

«Теперь я отец, — подумал он, глядя на маленькое личико сына. — Настоящий отец. Я должен защитить его, вырастить, научить всему, что знаю сам. И когда я вернусь из своего плавания на север, он уже будет ходить и говорить, и я сделаю всё, чтобы он был счастлив».

Время, отпущенное Дмитрию до отплытия на север, медленно, но неуклонно истекало, и хотя подготовка кораблей в Урага шла полным ходом, а снаряжение собиралось в достаточном количестве, сам Дмитрий понимал, что для такого дела, как посольство в неведомые земли, одних материальных приготовлений было недостаточно. Ему нужно было нечто другое — внутренняя уверенность, покой, то особое состояние духа, в котором человек способен принять любую опасность, не позволяя страху затуманить рассудок.

Именно в эти дни Феррейра, который, как оказалось, знал о Дмитрии больше, чем тот сам о себе подозревал, предложил ему познакомиться с одним человеком, который мог бы помочь ему обрести это состояние.

— Есть в Эдо один монах, — сказал священник однажды вечером, когда они сидели в саду Дмитрия и следили, как солнце садится за холмами, окрашивая небо в золотые и пурпурные тона. — Его зовут Дзёсё, он из школы Риндзай, и он уже много лет живёт в небольшом храме недалеко от западных ворот. Он стар, но ум его ясен, как вода в горном ручье. Многие вельможи при дворе ищут его совета, хотя сам он избегает славы и богатства. Я думаю, тебе стоит поговорить с ним, Дзимитори. Ты скоро отправишься в долгий путь, полный опасностей и неведомого. Тебе нужно будет не только умение строить и плавать, но и то, что мы на Западе называем «покой души».

— Зачем мне монах? — удивился Дмитрий, — я ведь не исповедываю буддизм или синтоизм.

— Вера здесь ни при чём, — мягко возразил священник. — Дзёсё не будет учить тебя молиться его богам. Он будет учить тебя видеть. Мир, себя, свои мысли — видеть их такими, какие они есть, без страха и без желания изменить их по своему капризу. Это именно то, что пригодится тебе там, в пути, когда ты останешься один посреди ледяного моря, без карт и без знакомых голосов.

Дмитрий долго молчал, обдумывая слова священника. Он знал, что Феррейра редко даёт советы без причины, и что если он предлагает это знакомство, значит, за этим стоит нечто большее, чем просто прихоть.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Я согласен. Познакомь меня с этим Дзёсё.

Храм, где жил монах Дзёсё, оказался скромным деревянным зданием, стоявшим в небольшой роще на западной окраине Эдо, подальше от шума и суеты города. Вход в храм обрамляли древние криптомерии, чьи стволы, покрытые мхом, уходили высоко в небо, и когда Дмитрий подошёл ближе, то почувствовал, как воздух здесь становится другим — влажным, прохладным, напоённым запахом старого дерева и камня.

Дзёсё, когда Дмитрий увидел его впервые, оказался совсем не