Северный ветер - Алекс Крэйтон

замечать свои мысли, но не цепляться за них, позволять им приходить и уходить, как облакам в небе. Это не было похоже на молитву или на размышление — это было нечто совсем иное, состояние, в котором он просто наблюдал за собой со стороны, не пытаясь что-то изменить или улучшить.

Однажды, когда он сидел в саду, к нему подошла О-Тиё, держа на руках маленького Ичиро. Мальчик, которому уже исполнилось несколько недель, спал, прижавшись к материнской груди.

— Можно нам посидеть с тобой? — тихо спросила она.

— Конечно, — ответил Дмитрий, подвинувшись, чтобы освободить ей место.

Она села рядом, и они долго молчали, глядя на камни и на игру света, который просачивался сквозь листву и ложился на песок золотыми пятнами.

— Этот сад странный, — сказала она наконец. — Я сначала не понимала, зачем он тебе. Но теперь, когда я сижу здесь… я чувствую, как внутри становится тихо. Как будто ничего не имеет значения. Как будто всё хорошо.

— Это и есть цель, — ответил Дмитрий. — Чтобы ничего не имело значения и при этом всё было хорошо. Чтобы ты могла просто быть, не думая о том, что будет завтра или что было вчера.

— Ты изменился, Дзимитори, — сказала она, поворачиваясь к нему. — Раньше ты всегда был как натянутая тетива. Теперь ты… мягче. Как вода.

— Это благодаря этому старому монаху, — улыбнулся Дмитрий. — И ещё благодаря вам. Тебе и ему. — Он кивнул на спящего Ичиро.

Она улыбнулась в ответ, и в её глазах блеснули искры радости.

— Я рада, что встретила тебя, — сказала она. — В тот день, когда Сигэнорри привёл меня к тебе в дом, я думала, что моя жизнь кончена. Что я буду просто служанкой, прислуживать чужеземцу. А теперь… у меня есть дом, есть муж, есть дети. Я счастлива, Дзимитори. Я по-настоящему счастлива.

Он обнял её, прижимая к себе, и они сидели так, в тишине сада камней, пока солнце не начало клониться к закату, и тени не стали длиннее, а золотой свет не сменился серебристым сиянием наступающего вечера.

Дмитрий, глядя на спящего сына, на улыбающуюся жену, на камни, которые сам расставил по своему разумению, впервые за многие годы чувствовал не просто покой — он чувствовал полноту. Ощущение того, что всё, что случилось с ним, всё, что он пережил, все его падения и подъёмы, вся его борьба за место в этом мире, — всё это было не зря. Он нашёл не только дом, но и себя.

Глава 6

Навстречу северному ветру

«Когда земля уходит из-под ног, остаётся только вера в то, что небо не обманет.»

Первая половина сентября выдалась на удивление ясной — ветер дул ровный, с юго-востока, и даже старые моряки в порту Урага, поглядывая на небо, согласно кивали: «Благоприятные дни для отплытия. Боги ветра благоволят тем, кто не боится дальних дорог». Дмитрий, однако, меньше всего думал сейчас о расположении богов — он стоял на причале, вглядываясь в два судна, что покачивались на воде у самого мола, и чувствовал, как в груди разрастается то странное, щемящее чувство, которое он не мог бы назвать ни страхом, ни гордостью, ни даже предвкушением — скорее, тяжёлой смесью всего этого вместе, перемолотой в жерновах долгих месяцев ожидания.

Оба корабля, оснащённые под наблюдением голландских и английских корабелов, выглядели теперь куда более внушительно, чем в те дни, когда он впервые увидел их на стапелях. Водоизмещение каждого составляло около ста пятидесяти тонн — не слишком много для океанского плавания, но достаточно, чтобы чувствовать себя уверенно в северных морях, где льды и штормы не щадили ни больших, ни малых судов. Корпуса их были усилены двойной обшивкой — наружной, из толстых дубовых досок, и внутренней, из более лёгкой, но прочной сосны, проконопаченной паклей и залитой горячей смолой так тщательно, что, по словам голландцев, даже в десятибалльный шторм вода не должна была просачиваться внутрь больше, чем на пару вёдер в сутки. Носы кораблей, заострённые и чуть приподнятые, были окованы железными полосами, чтобы при встрече с молодым льдом не расколоться, словно орех; корма же, напротив, была округлой и полной, что придавало судам неожиданную, почти изящную плавность линий, несмотря на всю их суровую предназначенность для суровых вод.

Первый корабль, тот, на котором Дмитрий должен был плыть сам, назвали «Святой Михаил» — в честь архангела, покровителя путешественников, как объяснил отец Феррейра, настоявший на этом имени вопреки возражениям португальцев, считавших, что давать судну имя христианского святого в стране, где христианство всё ещё было под подозрением, неразумно. Второе судно, чуть меньше первого, получило имя «Северная Звезда» — и в этом имени, предложенном самим Дмитрием, было что-то от той ностальгической тоски по дому, которую он никогда не позволял себе высказывать вслух. Оба корабля несли по три мачты: фок-мачту с прямыми парусами, грот-мачту, самую высокую, и бизань-мачту с косым парусом — оснастка, проверенная временем и штормами, как уверяли его английские советники. Паруса были сшиты из плотной парусины, пропитанной льняным маслом для защиты от гниения, и на каждом, на фоне белого полотна, красовался герб Дмитрия — три перекрещенные стрелы в круге, вышитые чёрной нитью, такой толстой, что рисунок был виден за добрую сотню шагов.

Вооружение каждого судна состояло из восьми небольших пушек — по четыре на борт, — отлитых в Урага по голландским образцам и способных стрелять ядрами весом около двух килограммов на расстояние до пятисот метров. Для кораблей такого размера это было скорее средство устрашения, чем реальная боевая мощь, но, как справедливо заметил один из голландских советников, «в северных водах важнее не то, из скольки пушек ты можешь выпалить, а то, сколько штормов ты сможешь пережить». Кроме пушек, на каждом судне имелся солидный арсенал ручного оружия: два десятка аркебуз для ближнего боя, несколько десятков коротких копий, разного рода колющих-режущих предметов и, разумеется, мечи для самураев — те самые дайсё, которые каждый из воинов дружины вёз с собой как неотъемлемую часть своего статуса. Дмитрий позаботился также о том, чтобы на каждом корабле было по нескольку крепких арбалетов с запасными тетивами — оружие, которое, как он рассудил, могло пригодиться в случае, если порох отсыреет или его станет недостаточно.

Провиант, загруженный в трюмы, был рассчитан на добрых два года пути с запасом на случай неожиданных задержек.