Северный ветер - Алекс Крэйтон

Основу его составляли, разумеется, рис — сотни мешков, плотно увязанных и уложенных так, чтобы влага не проникла внутрь, — и вяленая рыба, та самая, что Дмитрий видел у айнских берегов в изобилии. К ним прилагались бочки с солониной, тщательно засоленной и переложенной дубовыми листьями для сохранения свежести, сушёные овощи — репа, редька дайкон, несколько сортов водорослей, которые, как уверял лекарь, взятый на борт по совету Феррейры, помогали предотвращать цингу, — а также крепкое сакэ, запасённое в количестве, достаточном, чтобы поднимать дух в долгие холодные ночи, с десяток бочек пресной воды, которые, впрочем, можно было пополнять во время стоянок у берегов. Кроме того, на каждом судне имелся большой запас древесного угля для очагов и специальные железные жаровни, которые можно было использовать на палубе в самые холодные дни, чтобы отогревать руки и варить горячую пищу. Это были так называемые запасы стратегического назначения, остальные продукты предполагалось можно будет покупать или менять в морских портах куда время от времени будут заходить суда Дмитрия.

В отдельном, хорошо упакованном ящике лежали лекарства — сушёные травы, смолы, настойки и даже несколько склянок с опиумным порошком, который голландцы рекомендовали, как средство от мучительных болей и как снотворное, — всё это было заботливо собрано отцом Феррейрой, который вложил в этот ящик не меньше заботы, чем в свой молитвенник.

Что касается товаров для будущей торговли, Дмитрий подошёл к этому вопросу с той же основательностью, с какой когда-то подходил к строительству мостов и башен. Помимо традиционных японских товаров, которыми славились эти земли — шелка самых тонких выделок, фарфоровой посуды, что ценилась в Китае и Европе на вес серебра, лакированных шкатулок и вееров, расписанных мастерами Киото, — он взял с собой и несколько иных, более неожиданных вещей. В трюме «Святого Михаила» лежали тюки с тёплыми одеялами, сшитыми из шерсти, привезённой голландцами из Европы, и несколько десятков хорошо выделанных оленьих шкур — товар, который, как он полагал, мог заинтересовать тех, кто жил в северных широтах, где хорошая тёплая одежда ценится едва ли не выше денег. Были там и слитки серебра — монеты, переплавленные в небольшие бруски для удобства расчётов, — и несколько рулонов тонкой бумаги, на которой искусные мастера из Эдо вывели каллиграфические свитки со стихами и изображениями птиц и цветов. Отдельную ценность представляли собой образцы японских мечей и кинжалов — не для продажи, как пояснил Дмитрий своим советникам, а скорее для демонстрации, своего рода визитная карточка той страны, что он представлял. В его голове зрела мысль, что в Московии, где, по скудным сведениям, что он мог вспомнить из своего далёкого прошлого, неплохо развито было оружейное ремесло, поэтому японские клинки могли произвести должное впечатление — но лишь при условии, что их покажут тому, кто способен оценить их по достоинству.

Документы, выданные Дмитрию перед отплытием, были не менее тщательно подготовлены, чем снаряжение и провиант. Главным из них была верительная грамота, скреплённая печатью самого Огосё, — свиток на плотной рисовой бумаге, перевязанный шёлковым шнуром алого цвета, на котором было изложено на классическом японском языке, кому следует знать, что хатамото Дзимитори, состоящий на прямой службе у сёгунского дома, является посланником императора и сёгуна Японии, направленным для установления дружественных отношений и торговых связей со всеми землями и государствами, которые он встретит на своём пути, с просьбой оказывать ему содействие и покровительство, а также предоставлять безопасный проход и возможность торга. К грамоте прилагался перевод на китайский язык, который, как надеялся Дмитрий, могли бы понять и в Китае, и в Корее, и, возможно, в некоторых других странах, где знали иероглифы. Кроме того, у него был пакет писем от отца Феррейры к нескольким известным ему миссионерам в Макао и Гоа, которые, в случае необходимости, могли бы служить дополнительными рекомендациями.

Утро отплытия выдалось солнечным, но прохладным — в воздухе уже чувствовалась та особенная, предосенняя прозрачность, когда небо кажется выше, а даль — отчётливее, чем в летнюю жару. Пристань в Урага, куда Дмитрий прибыл на рассвете в сопровождении своей дружины, уже была полна народа: чиновники сёгуната, приехавшие засвидетельствовать почтение к отбывающему посольству; несколько голландских и английских матросов, назначенных на корабли, о чём-то оживлённо переговаривались на своём гортанном наречии, поглядывая на паруса; зеваки из окрестных деревень, привлечённые слухами о чужеземце, который плывёт в неведомые края. На причале, рядом с трапом, ведущим на борт «Святого Михаила», стояли те, кто пришёл проводить его в дальнюю дорогу — и при виде их Дмитрий почувствовал, как что-то сжимается у него в груди, хотя лицо его оставалось невозмутимым, как и подобает самураю, которому предстоит пройти нелёгкое испытание на прочность.

О-Тиё, одетая в тёмно-синее кимоно с гербом его дома, стояла чуть поодаль, держа на руках маленького Ичиро, завернутого в тёплое одеяло; рядом с ней, взявшись за руки, застыли Кэнскэ и Юки — старшие дети, уже достаточно взрослые, чтобы понимать, что отец уходит надолго, и достаточно маленькие, чтобы сдерживать слёзы с трудом. Кэнскэ был в своём лучшем кимоно, с деревянным мечом за поясом — тем самым, который он никогда не снимал, подражая взрослым самураям, и его лицо было так же непроницаемо, как и лицо Дмитрия, но в глазах стояла та самая детская тоска, которую невозможно скрыть никакой выучкой. Юки, напротив, не скрывала своих чувств вовсе — она тихо плакала, вытирая слёзы рукавом, и то и дело поднимала глаза на мать, словно ища у неё защиты от этой разлуки. Рядом с ними, опираясь на посох, стоял старый Тюдзаэмон — тот самый мастер, что когда-то похвалил его постройку коротким «не по-нашему, но крепко», — и лицо его было хмурым, как осеннее небо, но в глазах читалось то самое уважение, какое старые мастера всегда питают к тем, кто идёт в неизведанное.

Отец Феррейра, облачённый в свою обычную чёрную сутану, сжимал в руках чётки и, казалось, беззвучно молился — Дмитрий не сомневался, что тот просит у Бога о защите для отплывающих. В его глазах, однако, не было ни страха, ни тревоги — только та спокойная, почти отстранённая уверенность, которая появляется у человека, уже не раз провожавшего друзей в далёкие дороги и не раз встречавшего их снова.

Были здесь и другие — несколько чиновников сёгуната, присланных для официального прощания, но их лица, как и полагалось в подобных случаях, были бесстрастны; было несколько старых товарищей по службе из дома Сакакибара, кто не отправился на осаду Осаки