Капралъ - Геннадий Борчанинов

Поручик Ефимов сидел в углу, у печки, зелёный с лица, как молодая капуста. От него несло вчерашним.

— Драть надо было… — выдавил он. — Как сидорову козу… Не бегали бы…

— Как раз вчера драли, ваше благородие, — сказал я.

Капитан и поручик посмотрели на меня, Климов безучастно смотрел в окно, всем своим видом показывая, что он не при делах.

— Ступай, капрал, — приказал капитан. — Собирай своих.

Фельдфебель Климов вышел вместе со мной и на крыльце придержал за рукав.

— Артикул, Вася, знаешь? — тихо спросил он. — Что за побег положено?

— Смертная казнь, — ответил я.

— По артикулу, — кивнул фельдфебель. — А так за первый побег смертью не казнят. Велят сквозь строй прогнать, через тысячу человек. Шесть раз.

Шесть тысяч шпицрутенов.

— Не выживет, — сказал я, припоминая собственную порку.

— Был бы мужик крепкий, выжил бы, — сказал Климов. — Лично видел, как после десяти проходов выживали. А этот… Кожа да кости, соплёй перешибить можно.

Он помолчал, глядя, как над черепичными крышами пролетает пушистый утренний снежок.

— Одно ему спасение, кабы сам он явился, с повинной, — сказал фельдфебель. — Указы бывают. Кто из побега явится своей волей, тому полное вин отпущение. И попрекать не велено.

— Во время войны? — скептически фыркнул я.

— И во время войны тоже, — совершенно серьёзно ответил Климов. — Только один раз в жизни. Второго побега не прощают уж никому.

Десяток новобранцев я выстроил в избе у кожевницы, потому как разговор предстоял конфиденциальный и долгий, а на улице ударил лёгкий морозец. Вдова, поглядев на наши мрачные лица, ушла к соседке, прихватив с собой ещё и кошку. Стояли в тесноте, практически толпой, а не строем, но лучше уж так.

— Стоять вольно, отвечать правду, — сказал я. — Кто соврёт — всё равно увижу. Откуда партию гнали?

— Из Юрьева, ваше бл… Господин капрал, — сказал Тарас. — Владимирской провинции. С осени шли, с Покрова.

Два месяца пешком, получается. Я прикинул мысленно, километров этак с тысячу они прошагали.

— Сколько было в партии? Сколько дошло? — спросил я.

— Шесть десятков было, пятьдесят три пришло, — ответил Тарас.

— Семерых куда дели?

— Трое дорогой померли, четверо убежали, — чуть смутившись, ответил Тарас. — То есть, бежали-то больше, почти всех нашли, а эти с концами.

— Кто Захару земляк? — спросил я.

— Я, господин капрал, — робко ответил Филимон, ровесник сбежавшего. — С одной волости, деревни наши в семи верстах.

— Семья у него есть? — спросил я.

— Мамка вдовая, да две сестры, — шмыгнул носом Филимон. — Батьку их в позапрошлый набор взяли, сгинул где-то.

— А его-то самого как в рекруты? — хмыкнул я.

Филимон помялся, глянул на своих.

— Так это… Миром порешили. Вместо старостина сына, он у него единственный… — сказал Филимон.

Я матюгнулся сквозь зубы, и Филимон инстинктивно вжал голову в плечи, но ругался я не на него. Меня забрили так же. Обычное дело, по всей России так рекрутов и набирают. Сирых, убогих, кого не жалко, за кого никто не заступится. Миром порешили, и вот сопляк, которого фузея отдачей с ног сшибёт, топает в рекрутской команде, а здоровенный лоб лежит на печи и пироги ест.

— Так, дальше. Что в последние дни говорил? Спрашивал чего? Упоминал, может? — спросил я.

Рекруты переглянулись.

— Скок вёрст до дому, спрашивал, — подал голос Влас, здоровенный чернявый парень с кулаками-кувалдами. — Ему сказали, тыща с лишним. Он не поверил.

— Ещё что? — нетерпеливо спросил я.

— Спрашивал, что за побег бывает, — совсем тихо произнёс Филимон.

— У кого?

— Ему Арсений Кузьмич сказал, что за первый раз прощают, — сказал Филимон.

Я и не сразу понял, что так он назвал Сеньку. Ишь ты, выискался, Арсений Кузьмич.

Но картина в итоге сложилась целиком. Мальчишку сдали в солдаты вместо другого человека, мальчишку побили за то, что он заступился за своего капрала. Мальчишке сказали, что можно убежать, и за это ничего не будет. И мальчишка ушёл, точно так же, как уходят из дома подростки.

— Кто видел, как он уходил? — спросил я напоследок.

— Я видел, — сказал Влас. — Он с ружжом пошёл, к воротам, я подумал, его в караул назначили.

Ага, с самого утра, зелёного сопляка, который не то что устава караульной службы, право-лево не знает. Я прикрыл глаза ладонью, вздохнул, постоял секунду.

Через пять минут всё капральство стояло на заднем дворе, все три десятка. Мороз щипал за нос, от людей валил пар.

— Слушать сюда, — сказал я. — Захарка самовольно оставил расположение полка, с собой унёс казённые фузею со штыком и тесак с портупеей. Что казна за них не досчитается, то высчитают с роты. Рота высчитает с капральства, а капральство — с той артели, в которой Захар числился.

Артель Федота стояла молча. Круговая порука — вещь древняя, древнее любой армии. Начальства рядом нет, а вот артель рядом всегда, круглые сутки.

— До темноты все на розыске. Смены не будет, обеда не будет, — продолжил я. — Найдём дурня, будет и обед, и остальное, не найдём — пойдёт искать весь полк.

Кто-то из середины строя попытался возмутиться насчёт обеда, но его заткнули соседи.

— Напра-во! Шагом! Марш! –приказал я. — Ерёма, подойди.

Пошли с ним рядом, чуть позади строя.

— Твоя работа, — тихо сказал я.

— Моя, — не стал он отпираться. — Да я вполсилы ударил, он даже и не пикнул. Поучить хотел. Его, небось, дома батька сильнее стукал.

— Сирота он, — сказал я.

Ерёма покосился на меня и промолчал.

— Первым в цепи пойдёшь, учитель хренов. На весь день, — сказал я. — Устанешь — скажешь, переменим.

Роту вывели за городские ворота, полторы сотни человек, две подводы, собаки сами увязались следом. Настроение у всех было подавленное, Захарка, может быть, совершил то, о чём мечтали многие, но в то же время все понимали, чем это для него может кончиться.

Далевскому подвели лошадь, и он отказался взмахом руки, мол, рота идёт пешком, и он пойдёт